Общежитие маленькое, да дела великие

В солнечные дни глупцы жалуются на лучи, разбудившие их с утра пораньше и пробившиеся через штору. Люди среднего ума живут так, как будто ничего не произошло и идут заниматься рутинными делами. А мудрецы берут пиво и сидят на лавочке за университетом в связи с тем, что у кого-то первую пару отменили, а у кого-то на ней сплошное моральное насилие происходит. И нечего себя любимого пыткам подвергать лишний раз. Вот Серёжа, Женя, Вася и Яся явно составляли четыре оплота университетской мудрости, потому что лавочка и трава рядом с ней именно ими и была занята. Серёжа в смешной белой шапке, упорно пытающийся взять Васю за руку, Вася, который то ли не замечал, то ли намеренно отодвигал пальцы, Женя, философски дымивший в небо и Яся с учебником в спизженной когда-то у Лёши кепке (под предлогом «я уже увела твою девушку, после такого, Лёшенька, кепок не жалеют»). – А вот как думаете, – произнёс неунывающим тоном Серёжа, поймав наконец ладонь своей зазнобы, – кто умней? Люди, которые на все пары ходят и потом инфаркты ловят из-за троек или люди, которые ходят пару раз в неделю, зато у них сердце здоровое? – Серёжа, блять, – Вася негромко хмыкает и наклоняется к Женьку, чтобы прикурить от его сигареты, – ты на педагогическом учишься. У тебя-то вообще этот вопрос возникать не должен. – Потому что ответ очевиден, – отзывается Орлов, довольно закидывая ногу на ногу, – второе. Лучше счастливым быть, чем ходить и дёргаться. Если бы все преподы думали так же, мы бы уже на космических кораблях вместо метро летали. – До тебя просто опять за прогулы доебались, – хихикает Яся, поднимая глаза от учебника, – вот ты и жалуешься. Серёж, честное слово, как школьник себя ведёшь. А тебе к ним на практику идти. Да они у тебя паспорт попросят, потому что за своего примут поначалу! – Ну, не впервой, – Вася тихо смеётся, насмешливо покосившись на Серёжу. Явно вспоминает все те случаи, когда ни у кого из компании, кроме Орлова, паспорт не просили. Даже у Долгополова, которого из-за кассы ещё надо было разглядеть. – Да ну вас всех, – Серёжа пытается изобразить вселенскую обиду, но не выдерживает, смеётся через секунду. – Зато меня дети правда любят. Даже перваки. – Перваки не дети, – Яся качает головой. – Они уже ко второму семестру прожжёнными становятся. Вон, Санёк с Лёхой сошёлся как раз к тому времени. А это сразу плюс двадцать лет, седые волосы и простреленная спина. – Спина не прострелилась бы, – негромко произносит Женёк, не отводя взгляда от безжизненного неба Аустерлица. То есть, так-то, вполне живого неба Москвы, но пафосу нагнать дело святое, – если бы они с Лёхой так кровати не ломали. У них же комната прямо под моей. Там койка по полу только что не прыгает, и всё это под истошное «да, Лёх, да, ай, блять, куда ты пальцами своими фашистскими лезешь». От того, насколько похуистичным тоном Женёк изображает Долгополова, сгибаются все. Даже Вася улыбается шире обычного, что, так-то, достижение. А вот Женёк остаётся серьёзным – нет, конечно, уголки губ прыгают вверх, ну да это всегда так. Может, он и родился с улыбкой. Очаровал акушерку, маму, главврача и полроддома. А вот с лучшим другом не вышло. – Жень, – Серёжа, отсмеявшись, хлопает Сидорова по плечу, как обычно, не рассчитывая силы, из-за чего Женя жалобно айкает – ты только им не завидуй. У тебя на улице тоже будет праздник. Хочешь, мы тебе личное «Давай поженимся» организуем? Женёк весь подбирается. Яся это замечает сразу – вроде и поза прежняя, расслабленная, и глаза смотрят весело, но всё равно что-то не так. Серёжа, конечно, такт презирает, в этом его прелесть и заключается, но нельзя ж настолько слепым быть. Одно дело – если б она так пошутила, другое – парень парня, по которому Женёк со старшей школы сохнет. – Не, Серёж, – отзывается в конце концов Сидоров, мотнув головой, – ты, конечно, похож на Сябитову как родной сын, но не надо. Не хочу ничего общего с Первым каналом иметь. – На кого? – недоумённо тянет Вася, чем вызывает ироничные взгляды трёх пар глаз сразу. – Ну нельзя быть таким непросвещённым, – Яся качает головой, из-за чего бейсболка смешно сползает ей на нос. – Ужас какой-то. Как ты с ним живёшь? – Ничего, Ясь, – Серёжа, не отпуская руку Васи, кивает, – я его приобщу к массовой культуре. Он уже через полгода будет все передачи отечественного телевидения цитировать. – Мы с тобой год встречаемся, – Вася цокает языком, покачав головой, – я твоему пагубному влиянию, Орлов, никогда не поддаюсь. Выяснили же. – Жень, – Серёжа поднимает глаза к небу и вздыхает, – ты его сколько лет знаешь? Чем брать, какие рычаги давления? Спасай, друг. Погибаю. Женьку хочется ответить что-нибудь весёлое, но в голову приходит только уставшее «да если б я знал, Серёг, я бы сейчас был на твоём месте». Вася всегда был упрямым. Сказал, на рельсы – значит, на рельсы, сказал, что выкинет всю мишуру на Новый год, потому что мишура хуйня – выкинет. Женя никогда не пытался его переубедить ни в чём. Не умел. Рядом быть, помогать разгребать ошибки и промахи – пожалуйста. Серёжа наоборот, всегда рад был поспорить – может, поэтому Вася на него и посмотрел. Женёк остался в стороне, держать транспарант «ебанат проебавшийся, одна штука». По счастью, отвечать так и не приходится, потому что к лавке приближаются Ксюша и Малой. Точней, так. Ксюша приближается, а Малой плетётся за ней, матерясь себе под нос. Со стороны это выглядит , как будто семейный союз Севастьяновых-Тринадцатко усыновил великовозрастного ребёнка и теперь одна из мамочек ведёт его домой после родительского собрания. – Привет всем, – Ксюша улыбается и бесцеремонно присаживается прямо к своей Ясе на коленки, – я вам тут пострадавшего привела. Прошу любить и не обижать. Женёк чувствует, что они с Малым снова соревнуются в несчастности. Потому что ему самому приходится сидеть между парочками – с одной стороны Серёга с Васей за руки держатся, с другой Ксю с Яськой жизнью наслаждаются. Это выглядит, как готовый шаблон для мема «зато я все виды кактусов знаю». – А почему пострадавшего? – интересуется Серёга, глядя, как Малой плюхается среди одуванчиков. – Лицо целое вроде. Волосы тоже на месте. Вот если бы Санька постригли, вот это было бы страдание. Ксюша косится на Малого, но тот упорно молчит – приходится рассказывать самой. Попутно стянув с Яси кепку и надев на себя. Круговорот одежды Квашонкина в природе. – Мы не знаем, сумел ли Эл Пушкина на съезд ехать уговорить, – Ксю пожимает плечами, – а этот драму развёл. Мол, ничего не получится, никто никуда не поедет, и вообще вся затея хреновая. Дурачок у нас растёт, что могу сказать! Ду-ра-чок. – Да потому что это мой последний шанс! – не выдерживает Малой, агрессивно сорвав первый попавшийся одуванчик и собираясь его раздавить между пальцами. Правда, передумывает и оставляет себе. За ухо заправляет. Сразу становится похож на хиппи без определённого места жительства. – Он же в другой раз на меня особо не посмотрит! Нужен повод! А что, если у Эла не получится нихуя? Мне что делать тогда? – У Эла нихуя не получится? – сомнительно хмыкает Серёга, улыбаясь. – Ты не про того говоришь. Он Пушкина к стенке прижмёт, но добьётся. – К какой стенке? – возмущённо интересуется Малой, чихнув от попавшей в нос пыльцы. – К университетской, – Серёжа успокаивающе поднимает вверх руку с рукой Васи в ней, – не в том смысле, в котором ты хочешь. Правда, если ты прижмёшь Пушкина, то только где–то снизу, он даже не заме… – Я сейчас тебе въебу, – резюмирует Саша, состроив брови жалобным домиком. Бог знает, чем бы это закончилось, если бы Яся торопливо не прокашлялась и не закричала, повысив голос: – Здравствуйте, Константин Викторович! Малой давится возмущением и вскакивает на ноги за секунду. Забыв вытащить одуванчик, разумеется. Пушкин подходит ближе, и, судя по тому, что он улыбается, солнечные дни даже на отпетых мучителей действуют положительно. – Здравствуйте, граждане алкоголики, – взгляд переходит на Серёжу, торопливо прячущего бутылку с пивом за спину, – хулиганы, – тут смотреть Константин Викторович решает на солнечно лыбящегося Женька, – тунеядцы, – здесь за неимением кандидатур приходится глядеть на Васю, – и прекрасные дамы. Яся с Ксюшей смеются, переглянувшись. Судя по всему, обе телепатки и о чём-то мысленно сговариваются, потому что в следующую секунду Ксюша незаметно хватает Малого за толстовку сзади. Мол, не смей отступать за лавку. Стой до конца, боец. – Прогуливаем? – интересуется Пушкин, поправив воротник рубашки. Малой думает, что пуговицы этой рубашки в гробу видал. Особенно потому, что две верхних расстёгнуты и не залипать на шею Пушкина не получается. – Да как можно, Константин Викторович! – Серёжа взмахивает руками и качает головой. Так быстро, что чуть не роняет с лавки Васю. – Ни за что в жизни! Мы просто учимся. На свежем воздухе. Знаете, как мозгам помогает! Яся для пущей убедительности поднимает в воздух учебник. Алиби железное, нечего сказать. Ну или Пушкин сегодня добрый. Но это маловероятно, проще в алиби поверить. – Вашим-то поможет, ага – Константин Викторович с усмешкой выгибает бровь, – ладно, продолжайте в том же духе, глядишь, и сессию сдадите с первого раза. Кстати, Раковских, ваш староста мне разнос устроил. Я уж думал, не отцепится. Так что готовьтесь – еду с вами я. Кружок подготовьте. И учтите, перед поездкой мне покажете, что там натворили, чтобы в грязь лицом не упасть. – Константин Викторович, а вам в какую сторону? – выпаливает Малой неожиданно. Давятся все. Кроме невозмутимого Пушкина и Женька, который продолжает медленно рисовать колечки дыма в воздухе. – К метро, – отзывается Константин Викторович, пожав плечами. – Так мне тоже к метро! Давайте я вас провожу? Опасное заявление, подходящее для отряда самоубийц. У Малого оставалось ещё две пары. Сбегать с них не то чтобы смертную казнь гарантирует, но перед преподавателем заявлять о факте побега от другого преподавателя… Страшно. Кулачки держат все – хоть бы проканало. И, неожиданно, канает. – А у вас разве нет занятий, Раковских? – Так Михаил Григорьевич болеет, – выдаёт Саша. За спиной издаёт неопределённый звук Вася, закрыв лицо рукой. Михаил Григорьевич не болел никогда. И уж точно не сегодня… – Ну раз болеет, тогда пойдёмте. Малой улыбается, как долбаеб, которого ещё и по голове приложили. Ксюша только вздыхает и отпускает его толстовку – и без неё, волнующейся за будущее ребёнка, разберутся. Правда, вслед уходящей парочке смотрит настороженно. Мало ли, Саша передумает, в кусты нырнёт. – И что это было? – интересуется Серёжа, вновь доставая бутылку из-за спины. Там ещё осталось как раз на один поминальный глоток. Здоровья погибшим юристам-артистам. – Это у Малого налаживается личная жизнь, – невозмутимо откликается Яся, потянувшись к волосам Женька и намереваясь собрать их в хвостик. – А я тебе причёску налажу. Чтобы всё было в порядке. И надо поставить за Эла свечку. Святой наш. – Так что, говорите, показывать собираетесь? – Константин Викторович щурится поверх очков, глядя на семенящего рядом Малого. Саша улыбается, пожимает плечами и морщит нос. – Вы же знаете, – весело откликается он, разведя руками, – вы же даже на репетиции были! – Хочу от вас услышать масштаб трагедии, – Пушкин не отводит взгляда и Малому, если честно, хочется прямо сейчас доказать, что они не облажаются. Что лучше их кружка никого не найдёшь, даже если очень постараться. Он в это искренне верил, не сомневаясь отступаться, с первого курса и до последнего вздоха. – «Мастера и Маргариту», – уверенно заявляет Малой, выпрямившись. Замахнулись они на великую классику аж в прошлом году, с тех пор не прекращали. Репетировали до тех пор, пока кто-то не намеревался топиться в Патриарших от усталости. Они туда пару раз даже бухать ходили. На той самой лавочке, для пущей атмосферы. Незнакомец не подсел, голову трамваем не отрезало, но чёрного кота они точно видали. Тощего такого. Малой его беляшами кормил и плакал от безысходности. – Мастер, надеюсь, не вы? – усмехается Константин Викторович, впрочем, совершенно точно зная ответ. Вот и зачем эти провокации? Ему весело, а у Малого сердце уже не выдерживает. О том, чтобы голова работала, и мечтать не приходится. – Я Бездомный, – выпаливает Саша. Потом понимает, как это звучит – и хохочет. На удивление, не один. И смех Пушкина заставляет за сердце хвататься – слишком приятный. Настоящий, живой. Почему он так всегда не смеётся – непонятно. Видимо, влюбилось бы больше народу и Малому пришлось бы драться с конкурентами на ножах. – Да по вам понятно, Раковских, – Константин Викторович, отсмеявшись, кивает, – сразу видно. А почему не главная роль? – Потому что руководить и главную роль играть сложно, – отзывается Саша, отмахнувшись, – да и слишком я клоун для Мастера. Он вот какой надломленный. Не поорать, не подраться. Мне попроще бы. Вот, Бездомный как раз пришёлся. – А сами стихов не пишете? – Не пишу. Не довелось. – И не писали? – Никогда. – Значит, не влюблялись, – резюмирует Пушкин, усмехнувшись. Малой выдыхает и недоумённо вскидывает бровь. – В вашем возрасте самое то стихи писать, когда влюбляешься. А вы личность творческая. Как вас на юрфак занесло, Саша? Растеряться приходится от всего сразу. Во-первых, от добродушного «Саша». Во-вторых, от собственной лжи – Малой же писал когда-то. Давно только. А в-третьих, что отвечать? Непонятно. Не вываливать же семейную историю. – Ну я песни писал, – Малой смущённо убирает руки в карманы, благодаря бога, что толстовку надел. – А на юрфак… Сложилось вот так, Константин Викторович. Пушкин многозначительно молчит и кивает. А после сочувствующе кладёт руку Саше на плечо. Красивую. Тёплую. И пальцы длинные, хоть сейчас бери аристократа играть. – Захотите рассказать, Раковских – приходите, – Константин Викторович улыбается так, как, блять, надо запретить улыбаться студентам, – номер моей комнаты вы знаете. И, к слову, обещали мне что-то занести за спасение. Так что даже не придётся искать повод. – Понял! Саша с ненавистью косится на красную букву «М» и кивает так активно, что из волос выпадает одуванчик. – А вы не в общагу случайно? – Нет, не в общежитие. – Тогда давайте прощаться? Малой задирает голову и продолжает улыбаться. Ему вдруг впервые в жизни кажется, что всё получится. Даже несмотря на то, что он весь из себя несуразный, в красной огромной толстовке и с пыльцой на щеках. А Константин Викторович снисходительно улыбается и совсем не собирается сдаваться так просто обыкновенному студенту-неудачнику. - Давайте, Раковских. И вернитесь, чёрт побери, в университет. Досидите положенные вам пары. Я прекрасно знаю, что Михаил Григорьевич не болеет. Блять. Саша думает, что никогда больше не будет врать Пушкину. Саша даже не знает, как ошибается. Ну да об этом после. Сейчас надо вернуться, докурить и своих театральных дёрнуть на дополнительную репетицию, чтобы не отлынивали. А то вон какие люди оценивать будут.