Общежитие маленькое, да дела великие

Театральная среда – самая губительная из существующих. Шекспир, конечно, молодец. Высказал свою крылатую фразу – мол, весь мир театр, люди в нём актёры, но про режиссёров, сценаристов, костюмеров, зрителей и прочих значимых товарищей упомянуть забыл. И даже не почесался, бессовестный. А про правителей театрального кружка вообще надо было отдельный сонет сочинить. – Всё не так! – возмущённо подпрыгивает на месте Малой, и, если быть честным, это смешно пиздец как, потому что только в прыжке его со сцены и можно увидеть – но на лице у Саши такой чистейший праведный гнев, что хихикает только Лёха. Видимо, у него фетиш на хихиканье над Сашами. Если когда-нибудь решится стать батей, ребёнка тоже Сашей назовёт. И продолжит ржать. – Чего тебе не так, Александр? – интересуется Яся, присев на краешек сцены и свесив ноги. После разговора с Пушкиным у метро прошло часа четыре, и вообще Малой должен быть восторженным и шёлковым, но, видимо, плохо Константин Викторович работает. Эффект недолго держится. Надо жалобу в деканат написать о халтуре товарища препода. – Всё не так, Ясь, – страдальчески отзывается Саша, опуская взгляд на сценарий, зажатый в руке. – Вроде всё хорошо, но не готово! Сырым несёт! Сцена не дожата. Короче, пиздец какой-то. – А как по мне, – Вова, как обычно, не говорит – мурлычет, Кот Баюн местный, – ты просто узнал, что Пушкин смотреть на нас придёт и начал новые стандарты устанавливать. Сам же всех хвалил ещё на прошлой неделе. – Согласна, – кивает Яся, наклонившись, чтоб зашнуровать кроссовки. Репетиции в костюмах не для профессионалок, они Маргариту и в джинсах сыграть могут. И плевать, что Маргарита по книге черноволосая и кудрявая, Яся слишком хорошо в роль вжилась. Так же, как её черноволосая и кудрявая жена вжилась в роль Геллы. Все довольны, все счастливы. Ясе ещё и Мастер попался замечательный – как уговорили Вову, не знал никто. Кто этими уговорами занимался, тоже. Вова просто в один прекрасный день появился на репетиции из ниоткуда, подмигнул всем остальным и занял своё законное место с негорящими рукописями и смирительной рубашкой в арсенале. – Я не ради Константина Викторовича возмущаюсь тут, – хмурится Малой, садясь на единственный прилично выглядящий стул в помещении. Остальные облезлые, шатаются и вообще то ли реквизит, то ли орудие массового убийства. – Я хочу, чтобы мы всех их там разъебали. И вообще, каждого Булгаков массово проклянёт, если просрём. – Тш, Санёк, – Долгополов, подойдя поближе, пожимает тощими, затянутыми в водолазку, плечами. Расслабленный, спокойный совсем. Но почему-то на другой стороне комнаты от Лёхи. Поссорились? Невозможно. Чтоб Квашонкин и Долгополов ссорились дольше минуты? Нет, у них всякое бывало. И битая посуда (тарелки потом совместно покупались в Икее в срочном порядке, подлым образом на деле оказавшись тарелками Идрака), и крики, и ответы вроде «всё в порядке, Лёха, всё нормально» на обеспокоенные вопросы (тоном, вложенным в это предложение, можно было людей душить на расстоянии), но происходило это всё очень торопливо, потому что Лёша с Сашей друг без друга не могли. Квашонкин смотрит глазами побитой собаки на Саньков, пытаясь выцепить своего, но тот демонстративно отворачивается. – Слушайте, – предлагает Вова, – может, перекур? Я Элу кофе обещал занести, он в деканате с бумажками разбираться помогает, спасать надо человека. От переутомления и обезвоживания. Заодно ты, Сань, поймёшь, что не так и мы спокойно продолжим. И, – Вова кидает выразительный взгляд на Лёху, – некоторым тут поговорить надо. Предложение встречается коллективным кивком (такое поразительное единение это место видело только при предложениях уйти пораньше и при вопросе преподавателей "опять тут непотребствами занимаетесь?"). Вова встаёт первым, перекидывает сумку через плечо и снова стреляет глазами в сторону Квашонкина. – Лёх, минут через десять жду тебя покурить за углом, – Бухаров понижает голос, чтобы любопытные ушки не услышали, – слушай, я всё понимаю, но у тебя такой траурный ебальник, как будто вы с Долгополовым не поссорились, а он как минимум котят у тебя на глазах живьём ел с ножом и вилочкой. Расскажешь, чего случилось. Забились? Лёша траурно кивает и Вова думает, что откровенно заебался. Ему бы сейчас с Элом миловаться. Целоваться дома, забираясь узловатыми пальцами под чужую футболку и тормоша тёплую и грубоватую кожу. Но вместо этого снова приходится решать чужие проблемы. Когда они с Элом на это подписались – непонятно, но, может, всё что не делается, всё к лучшему. Тренировка перед тем, как детей собственных завести. Или хотя бы кота. Эл давно хотел. Но не только в гениальную голову Владимира-слава-богу-не-Владимировича приходит идея решать вопросики перекуром. Долгополов Малого тоже под руку подхватывает и к выходу тянет – правда, натыкается на долговязую и трагическую фигуру Квашонкина. – Сань, – Лёха вздыхает и суёт руки в свои бездонные карманы, – давай поговорим? – Лёх, отстань, – мрачно шипит Долгополов, – не видишь, мы с Малым курить идём. Обсуждать театральные вопросы. А ты в искусстве разбираешься, только если постановки про Гитлера смотришь. – Ещё про Маркса. – Да, я помню твой марксизм-квашонкизм. Сдрысни. Лёха печально отстраняется, чуть не сплюнув в сторону, а Долгополов с упорством танка тянет Малого к выходу. Маленького такого танка, игрушечного. Но ногу выстрелом оторвать к хуям может. – Чувак, – непонимающе тянет Малой, хлопая глазами, – ты, может, объяснишь, что случилось? – Ничего не случилось, – Долгополов не отпускает чужой рукав и не сбавляет шаг, а значит, можно сразу хоронить Лёху. Так довести истеричного, но, в общем-то, миролюбивого Санька надо уметь, – пошли. Расскажешь, чего у вас с Пушкиным. – Чувак, что случилось? – интересуется Вова, садясь на подвернувшийся бордюр и вытягивая ноги. На одной из разбита коленка. Это он так неудачно пытался готовить и поскользнулся на ровном месте. Смеялись они с Элом часа два.Вова даже умудрился ещё больше влюбиться – Эл предлагал упасть тем же местом в знак солидарности. – У вас ещё вчера нормально всё было с Саньком. Ну, насколько это может быть возможно у двух пришибленных. – Ой, Вов, – Лёха кривится и качает головой, – кто бы говорил. Вы, что ли, пример золотых отношений? – Да, – невозмутимо кивает Вова, покусывая сигарету. Воцаряется пауза. Бухаров её не нарушает – он со своим стажем психолога привык к таким моментам. Всех ведь помнит. Ясю, которая после сплошных абъюзивных отношений в прошлом по уши влюбилась в Ксюшу, но считала, что ничего не получится – ей он утирал слёзы и помогал покрасить волосы в светлый. Как знак начала новой жизни. Серёжу, который импульсивно бухал семь дней в неделю, не зная, с какой стороны подойти к Васе – Вова молча подливал и слушал, кивая. А после укладывал у себя спать. И облегчённо вздыхал, когда Серёжа нашёл нужные слова и всучил Васе максимально всратый букет с абсолютно не сочетающимися цветами. Ксюху, говорившую с ним о Лёше накануне расставания – с ней Вова смеялся над нерешительностью Квашонкина, шутил про то, в какие цыганские ломбарды можно кольцо сдать и про то, как он сожалеет, что ему не довелось погулять на несостоявшейся свадьбе и поймать подвязку невесты. Идрака, который считал, что оговорка на первом свидании будет стоить ему всего на свете, в том числе отсутствия дальнейших отношений – Вова мог только хихикать над «пантерлой» вместо «пантеры». Между прочим, за эту оговорку Гарик, кажется, Идрака и поцеловал в первый раз. Надо было чем-то прервать поток оговорок. Вот, способ сам под руку подвернулся. Под губы, если быть точнее. Вова помнит всех. Помнит ли кто–нибудь самого Вову – вопрос, ну да он не жалуется. – Знаешь, я собирался рассказать, какой Долгополов дурак, – выдаёт Лёша, потерев заляпанными пальцами переносицу, – а пока молчал, понял, что я тут и дурак, и мудак, и что там ещё на «ак» заканчивается. – Идрак, – пожимает плечами Вова, – больше слов не знаю. Ты не подходишь, чистокровный русский волшебник. Давай ближе к делу, нам ещё сцену заново репетировать. – Я повысил на него голос. Сдуру, Вов. А он этого очень не любит, ты же знаешь. У него ассоциации с семьёй сразу. С отцом, который ему тоже по мозгам криками ездил. – По поводу или без? – Без, считай. Мы спорили, стоит ли его и моим родителям говорить, что мы съезжаться хотим. Потом переключились на то, что в своё время даже нормально не рассказали о том, что встречаемся – вы и так всё узнали, открываться не пришлось. Помнишь? – Помню, – кивает Вова. Затяжка поглубже помогает не психануть. Лёгкие приятно наполняются дымом, и можно даже закрыть глаза. Вновь соглашается с тем, что помнит. Узнал до того, как узнали сами Саша с Лёшей. Всё было видно по влюблённым глазам кузьминских романтиков. Ну и Ксюше спасибо, та ещё шпионка. – И началась песня. Санёк чуть ли не ревел под конец – мол, я и так всю жизнь от родителей прятался, от окружающего мира прятался, я заебался, Лёх. Ну я, вместо того, чтобы успокоить, вспылил. Заорал, мол, ну что мне тебя, на Красной площади засосать, где точно все увидели бы, раз ты так афишировать всё хочешь? – Дай угадаю, – Вова задумчиво ковыряет носком белого кроссовка асфальт, – он вспылил в ответ и ушёл? – Угадал, – мрачно кивает Лёха, ссутулившись и став похож на слабую плачущую собачку из мема. Кто в данном случае собака сильная, вопрос риторический. Вова готов даже встать для полного сходства, но ему просто и по-студенчески лень. – Блять, Вов, почему ссора из ничего получилась? Я что-то не понимаю? Так я ж первый раз… Ну, с мужиком, ты знаешь. Может, тут ещё осторожней надо быть. Блять, я же о хорошем поговорить хотел. Что съедемся, что можно будет не шухериться хотя бы за закрытыми дверями. А он реветь начал. – Потому что вы друг друга не слышите, – мурлычет Вова, раздирая пальцами прорванную дырку на джинсах, натянувшихся на острой коленке, – оба травмы друг на друга накладываете и радуетесь. Один никак ориентацию свою не осознает, второй себя до конца принять не может, но делает вид, что в познании преисполнился. Лёх, послушайте друг друга. Я понимаю, сложно, но ты Сашку тоже пойми. Он думает, что у всех смелости хватает флаги на стену вешать и открыто заявлять о том, с кем по углам целуешься. Думает, что это и есть смелость. Объясни, что ты в другой обстановке жил до встречи с ним, что тебе трудно. Он поймёт. – Я не умею разговаривать, – почти шёпотом выдаёт Лёха, покосившись на Вову. – Ну об этом всём. О чувствах, о тараканах в башке. Мне показать проще. Куртку принести, обнять, поцеловать, пизды дать за него. Разве не видно? Я ж, если он попросит или обидит кто, любого ебну, Вов. Хоть себя. – Себя не надо, – предупреждающе поднимает руки Вова, – себя больно будет, Лёх. Учись. Я тут не помощник, максимум могу умными фразами пошвыряться. А ты иди пошвыряйся ими в Сашку. Помиритесь, а. От ваших кислых мордах цветы вокруг вянут. И мы все вянем. – Вов? – Что? – Спасибо. Бухаров качает головой. Ему благодарностей давным-давно не надо. Дайте докурить и джинсы дотрепать, вот жизнь и наладится. Репетиция заканчивается миролюбиво. Малой, видимо, накрысившись вволю с Долгополовым, относительно доволен. Лёха миролюбиво подбирается пальцами к Сашиным коленкам. Яся смеётся от чересчур пафосно отыгранной любовной сцены. А Вова понимает, что его работа, кажется на сегодня закончена. Отношения неонациста и его маленького хвостика спасены, роль вызубрена, можно забирать своего мужика домой. И по пути заскочить куда-нибудь, посмотреть на хомяков в зоомагазине. Клетка-то есть. Стоит. Может, надо завести парочку. А потом уже кота. – Как поживают ударники труда? – хмыкает Вова, когда натыкается на выползшего из деканата Эла в коридоре. Тот закатывает глаза и секунду спустя прислоняется головой к чужому плечу. На душе становится спокойней. – Ударились об труд, – неловко каламбурит Эл, разведя руками и не поднимая головы. От Гарика заразился, видимо. Только не в клинической степени, ещё есть шанс на выздоровление. – Пойдём домой, – Вова улыбается, тайком поглаживая чужие пальцы. По спине бегут приятные мурашки от воспоминаний, где эти пальцы были сегодня ночью и куда путешествовали по первому стону. – Комедия сегодня не твоё. Устал? – Устал, – кивает Эл, благодарно улыбнувшись. И никаких дежурных разговоров дальше не следует. Им и так хорошо. На выходе из университета они сталкиваются с Сашей и Лёшей – те, активно жестикулируя, то ли играют в догонялки, то ли тренируются, чтобы в команду универа по бегу попасть. Лёха пытается схватить Сашу за ветровку, тот вырывается и продолжает бежать вперёд. И только у дальней лавочки Квашонкин своего добивается. До Вовы с Элом долетают обрывки фраз по типу «Лёх, отъебись», «Сань, мне хочется, чтобы тебе было комфортно», «ой, Лё-ёша» и «ну ты не удивляйся, что кто-то чё-то подумал». Диалог по обрывкам не составишь, не восстановишь но через две минуты Саша устало протягивает Лёхе руку. И Вова думает, что всё не зря. – Что опять произошло? – интересуется Эл, неподражаемо, как и всегда, выгнув бровь. – Почему, пока я зарыт в бумажках, вы опять в гейском ситкоме? – Мы всегда в гейском ситкоме, Эл, – Вова хихикает, бессовестно подмигнув. – Мальчики всё ещё прорабатывают проблемы в отношениях. Не то что разумные мы. – Мальчики? Лёха уже дед. Пятый курс – не шутки. – Он дедсадовец. Это, знаешь, такая гремучая смесь из детсадовца с неумением делиться игрушками и пенсионера. И Долгополов скоро таким же станет. – Боже упаси, Вов. Я сразу вешаться пойду. Вова хочет было ответить, что верёвок на всех не напасёшься – товар редкий, в подсобке почти не осталось. Но в этот момент в кармане пиликает телефон и приходится прервать шутку, запрещённую Роскомнадзором. А потом тяжело вздохнуть. – Вместе пойдём, Эл. За ручку, – Вова разводит руками и суёт телефон обратно в карман. Промахивается, роняет – благо, у Эла реакция работает получше, успевает у земли несчастный аппарат поймать. – А повод какой? – У Васи день рождения, ты помнишь? – интересуется Вова, возмущённо скрестив руки на груди. – На следующей неделе. Он нас звал. – Так чего переживать? – Эл непонимающе моргает, видимо, уже не представляя, откуда ещё может беда прийти. – Ну день рождения. Ну послушаем неподражаемые тосты от Орлова. Переживём, Вов, не первый год, не первый праздник. Чего именно случилось? – Мне Женёк написал. Попросил следить, чтобы он не пил. Вообще, – Вова нервно притаптывает траву, как будто пытается закопать свалившуюся ответственность, – иначе произойдёт что-то страшное. – Конкретней! – Эл успокаивающе касается губами чужой щеки, что с восклицанием, полным нетерпения, не вяжется. – Он Орлова на дуэль вызовет? Могу быть секундантом. Всегда мечтал о малобюджетном косплее на сцены из "Евгения Онегина". – Не знаю, – Вова прикусывает губу, чем вызывает возмущённый выдох Эла – ему это искусанное великолепие потом целовать неудобно, – этого он не уточнил. Но, чувствую, действительно придётся следить. Вот что за люди – у нас сессия на носу, фестиваль этот приблизился, а они любовями своими занимаются!