Общежитие маленькое, да дела великие

Пить в компании всегда тяжко. Налагает определённые обязательства – тут и слабину дать нельзя перед боевыми товарищами, и помнить надо, что тебе же, сильному такому, потом всю эту шоблу на себе тащить. До такси. До метро. Да хоть, блять, до дивана, вы хоть куда-то пьяного Малого утащить пробовали? Малой, конечно, сказан для примера. Очень маленького и хорошего примера с кудлатой головой. Но тащить его действительно сложно. Упирается, орёт, не отцепляется, если его через плечо перекинуть. Как собака маленькая, которую в попонку укутали и домой понесли, а она кому-нибудь ебало отожрать хочет. Вася с ужасом думает, что на его дне рождения будет таких Малых как минимум штуки четыре. Он вообще праздновать не собирался – и не потому, что возраст страшный приближался, нет. Просто забыл. Мол, сессия на носу, чего выпендриваться, побухаем потом, заодно отметим, что нас не отчислили. Но за дело взялся Серёжа и дело стало трубой. Потому что, во-первых, Орлов прийти обязал всех. Каждого. И как назло, каждому в их компании было из-за чего жёстко забухать, разбить пару ваз и поебаться на ближайшем диване так активно, что носок на люстру улетит. И это не шутка. Прошлогодние хроники. Ебался, собственно, Лёша Квашонкин, но носок принадлежал Долгополову. Как так Санька раздевать можно было, Вася понятия не имеет, но носок из природной вредности не вернул. Во-вторых, Васю пугал Женя. Нет, не в смысле, что и Медведев наконец-то заметил, каким Женёк может быть криповым (они когда вместе жить начали, Вася чуть инфаркт инсульта не словил при виде лунатящего Жени, который с голубями разговаривал у открытого окна), это уже пройденный этап. Просто Сидоров улыбался сильней обычного. Помогал Серёже с организацией (короче сказать – тащил звенящие и гремящие пакеты, грозясь переломиться, недоразумение тощее), забил хуй на учёбу и вообще вёл себя, как человек, который плотно на что-то сел. На что именно, Вася ставить не решался, но знал, что наркотики Женёк вроде как отрицает. Оставался либо кофеин, на котором, впрочем, сидели они все, либо влюблённость. Потому что Серёга, пока не заявил о своих чувствах в открытую, тоже пиздец как пугал. Смеялся невпопад, лез по пьяни тыкаться носом в плечо, шептал какие-то баптистские молитвы (самый необычный метод подката на памяти Васи), фенечки дарил. Своими руками плёл, между прочим. Вася в конце концов сдался – он, может, и подмороженным чмом незнакомым людям казался, но железным никогда не был. Серёжа источал тепло и к этому теплу хотелось тянуться – он в жизнь вписался так спокойно и правильно, как будто всегда в ней и был. Так в своё время Женёк вписался, спасибо за лучшего дружочка. Во всех случаях спасибо, кроме того, что произошёл ближе к рассвету. Но надо обрисовать предыдущие события, а то непонятно, почему у Васи дрожали руки, почему упал с подоконника кактус и причём здесь неусмотрительность родителей. Вечер начинался, как и все дни рождения в общаге – с замиранием сердца собравшиеся ждали Вову, который говорил с завхозом и уламывал пустить «ну человек семь, ну восемь, мы тихонько, пить не будем, да, нам бы стулья дополнительные и на ночь остаться, ну пожалуйста!». Всегда уламывал – но волновались тоже всегда. Традиции нарушать нельзя. После этого Вова выходил с торжествующей улыбкой, кивал и говорил, какую комнату выбил на этот раз. Чаще всего – свою, на неё в эти ночи ограничения не распространялись. Потом весь оставшийся день забивался хуй на субботние пары у тех, у кого они были, таскалась мебель, бутылки, кальян (Гарик с Идраком как-то играли в стереотипных кавказцев и кавказцы настоящие так прониклись их игрой, что кальян подарили просто так, назвав братьями навек), салфетки, подушки и сигареты для общего сижного фонда. Руководил процессом самый громкий. На этот раз – Серёжа. Который периодически отдавал свой пост Саньку Малому. Вова просто кивал рядом, попутно кому-то звонил по поводу заселения перваков и подмигивал стоящему в другом конце коридора Элу – Юлий Цезарь, короче. А потом начиналось. И в этот раз – началось. Вася с усмешкой смотрит на то, как стучит по бокалу Серёжа. Дурачок, конечно, зато его. И если раньше принять это было сложно, то сейчас пусть все смотрят, мол, да, выбрал, да, не сошёл с ума, нет, чувство вкуса не отбило, зрение не упало. Не отдаст никому. Кто ещё может даже после пьяной драки в грязи и попыток податься в коллеги Лёхи по нацизму оставаться самым солнечным человеком в комнате? – Товарищи, – пафосно произносит Орлов, обнимая Васю за плечи, – именинник у нас скромный, поэтому говорить буду я. – На правах мужа? – интересуется Ксюша, сжимая в руке чашку. Они вообще всё и все из чашек пили. Бокал давался тем, кому есть, что сказать. И Васе. – На правах, – важно кивает Серёжа, который, судя по всему, в процессе таскания бутылок ещё днём поддал. Вон как глаза блестят. Или это от любви? Вася не склонен верить в лучшее, но с Серёжей хочется, поэтому он даже не ворчит. И не делает попыток выскользнуть из-под руки. – Хороший статус, многое даёт! – Статус лучшего друга тоже даёт, – слышится над ухом у Вовы. Обернуться и увидеть Женька приходится со скоростью света, потому что Серёжа не любит, когда тосты перебивают. – Только сегодня я говорить не буду, не вызывали. Ты помнишь? – Помню, что тебе нельзя пить, – кивает Вова, отошедший в уголок. На самом деле следить за Женьком ему хочется меньше всего. Больше – зажиматься в углу, давать себя распалённо целовать и ни о чём не думать. Может, Женя сам справится? Большой вроде мальчик. – Почему, не хочешь объяснить? – Не хочу, – Женя качает головой и мотает кружкой. Там вода. В отличии от бокала Серёжи, которого Вася пытается сдёрнуть со стула для прекращения тоста, больше похожего на оду, – забей, Вов. Просто, пожалуйста, увидишь меня со спиртным – дай по ебалу. – Ага, – односложно отзывается Вова, прикладываясь к своей собственной кружке. Прекрасно. Теперь он ещё и бдсмить своих товарищей должен. Охуенный план. Почему всем можно расслабленно пить, а ему остаётся только руку на пульсе держать? Нет, Вова не злится. Просто недоумевает. Серёжа тем временем заканчивает. Не по своей воле – просто Вася, устав, затыкает его поцелуем под громогласные овации. Умилительные такие, ужас. С Серёжи слетает шапка, Вася отстраняться и ловить её не торопится – он не любитель публичных нежностей, но иначе поток афоризмов не прервать. Поздравление куда лучше получается, чем любые слова. – Женя, Женя, Женечка, – Вова подскакивает на месте и перехватывает руку Сидорова, который тайком тянется к портвейну, – Женёк, блять. Ну не на первой же минуте! Я всё-таки не детектор. – Детектор, – со вздохом повторяет Женёк, которому приходится к воде вернуться. Она вроде относительно безвредная. В ней, конечно, можно утопиться, но в стакане ещё никто не пытался. – Интересно, от какого слова. – Детектед? – предполагает Вова, ища глазами Эла в толпе. Не пришёл, что ли? Странно, обещал вроде. – А мне кажется, что-то связанное с детьми. Вова улыбается и кивает. Может, и с детьми. У него тут, вот-с, большой детсад, и следить за ним весело. Когда у тебя есть силы. Вон, в бутылочку играют. Игрушки для малышей постарше. Вове, как ценителю секса и любви, нравится смотреть, как целуются люди. Разные. Он сам до отношений с Элом многих пытался попробовать, а потом ка-ак понял, что для разнообразия не нужно дохуя людей – достаточно фантазии и хорошего партнёра, который на все твои хотелки ответит максимум «Вов, ты ебанулся, мы ж сломаемся», но сделает. Вон Саша с Лёшей. Помирились окончательно. Лёша целует жадно, по-пацански – ему, видимо, внушили в детстве, что только так и надо. Санёк даже жаловался, что поначалу не понимал, его сожрать хотят или засосать нормально. Потом он Квашонкина приучил к каким-то мерам, но напор бешеный остался. Вон Яся с Ксюхой. Тут уже всё помягче, покрасивей. Светлые волосы с тёмными переплетаются, пальцы плетутся, всё плетётся и заплетается. Ксюша сияет, Яся теребит её за ухом, как кошку, и самодовольно кулон на чужой груди подцепляет, который на днях подарила. Чтобы Ксю таскала не только Лёхино кольцо. Вон Гарик с Идраком. Вообще отдельная тема. Если целуются, то как-то просто и проверенно. Много лет близкой дружбы сказываются. Тогда, после них, перестаёшь думать, как бы не накосячить, и между поцелуями вполне можешь каламбурить над именем своего наречённого. Которое, как сказал кто-то из преподов, пример отвратительного нейминга. Ну и, конечно, Серёжа с Васей. Что там Орлов своему супругу подарил, не знает никто, но Васька довольный сидит, пока поздравления принимает. И, видимо, выпил всё-таки, иначе на публичные зажимания Серёга не развёл бы. Наверное, целоваться с Серёжей уютно, Вова не знает. Не пробовал. Но жопой чувствует. Бля, не очень сюда это выражение подходит. Малой, которому поцелуев по закону не перепало, выглядит не особо унывающим. У него после вчерашней репетиции эйфория не прошла, ходит, лыбится. С Константином Викторовичем на кухне столкнулся, порадовался, улыбнулся, как дурак, ничего сказать не смог, но светится так, как будто они там друг другу стихи читали. Пушкина какорго-нибудь. Чудное мгновение, передо мной явились вы и мне очень нравится ваша жопа. Бухаров рад. Надеется, что всё получится. У Вовы сердце такое – он не надеяться не может. Лёха говорил как-то, что Бухаров слишком верит в них всех. Вова только развёл руками, мол, а что делать, если вы у меня хорошие и дурные. – Пить будешь, Вов? – интересуется Малой, сползая с кровати Бухарова и кружку протягивая. Вова опасливо косится на Женька, но тот вроде улыбается и с Идраком о чём-то трёт, и можно согласиться. На кружку. И ещё одну кружку. И косяк, мозги расслабить. Он на всех чуть ли не один, не сильный, но на душе становится спокойней впервые за пару недель-месяцев-ещё какие штучечки бывают, Вова не помнит. – Молодой человек, – звучит вкрадчивый голос сзади, – вы в курсе, что курить траву в общежитии нельзя? Вова оборачивается, улыбается и клюёт Эла губами в кончик носа. – Пришёл-таки? В курсе, – Бухаров откидывает голову назад, – а ещё пьянствовать нельзя. И на дни рождения не приходить тоже. Я уж испугался, что ты так весь вечер за курсачом и просидишь. – Я тебе настолько задрот, что ли? – смешливо фыркает Эл. Вова чувствует, как его мурашки берут от того, насколько правильно рука тёплая на талию ложится. Вроде недотраха нет, но, кажется, "вроде" никакой силы не имеет. Потому что даже от простых касаний хочется бросить всё и пойти вспомнить, какие же у Эла охуенные губы, когда оказываются в нужных местах. – Эл, – Вова чуть понижает голос, довольно прогибается в спине, намеренно небрежно сдув прядку с глаз, и затягивается поуверенней, – а ты знаешь, что соседняя комната тоже свободна? – Понятия не имею, – руку Эл не убирает, зараза такая, и Вова чувствует, что не выдерживает. Трудоголикам и людям с синдромом спасателя тоже надо отдыхать, а то они хиреют и превращаются в тени какие-то. – А теперь имеешь, – Вова улыбается голодным котом, – и знаешь, дорогой, слово очень верное. Кровати там нет. Есть матрас. Нам хватит. – Ты обещал за Женьком следить, – напоминает Эл, запуская свободную руку в волосы Вове. – А я ещё даже не пил. Может, к утру? – Я сейчас хочу, – упрямо отзывается Вова, и в голосе даже какое-то отчаяние звучит. – Эл, я понимаю, обещал, но бля, мы с тобой не железные. Женёк пока держится, да и без нас тут весело. Подарок общий, уже отдали. Ну мы же быстро, ну. Я по тебе соскучился. Ну, то есть, бля… – Да я понял, про что ты, – вздыхает Эл, а после секунды две смотрит на Женька. Ещё две. А потом дёргает Вову за руку. – И не надейся, что быстро. Ты меня недооцениваешь. Матрас в соседней комнате действительно есть. И Вова на него чуть ли не падает, не собираясь даже думать о том, чтобы не отшибить спину. Сука старая пружинит, жёсткая, неудобная, но потом Эл стягивает с Бухарова ремень, пробегает тёплыми шершавыми пальцами по бедру, и Вова перестаёт думать о студенческом благополучии и о том, что матрасы надо заменить. Вообще ни о чём не думает, слава тебе господи. – Эл, блять, – шипит Вова, когда на шее расцветает пунцовое заметное пятнышко. – Мне на семинар завтра. Ниже давай. – Кто из нас ещё зануда, – Эл ехидно облизывает губы и оставляет ещё одно ровно над предыдущим. – Ты даже под косяком о чём-то думаешь. Щас исправим. Вова давится воздухом через несколько секунд. Руки у Эла в некоторых ситуациях могли быть куда напористей лёхиных. Просто никто не верил рассказам. Ну и хорошо. Иначе обзавидовались бы. Женёк мутно смотрит на землю под ногами, видит, как плывут окурки под ногами и понимает, что в гавно. Дело даже не в том, что Вова куда-то делся посреди всего праздника жизни. Женьку бы он даже не помешал. Сидоров же прекрасно знал, что не удержится, что в слюни будет и пойдёт страдать-курить на улицу. Ну как пойдёт. Поползёт. Его кто-то вызывался проводить, кажется. Кто-то из Саньков. Женя отмахнулся, вышел сам, сел на траву и посмотрел на собственные руки. Дрожали. По классике полагалось бы пореветь, но Женёк не сопливая десятилетка, у него суровый мужской стиль. Да и чего реветь? Ему не впервой смотреть, как Вася целует Серёжу. Ему не впервой смотреть, как Серёжа целует Васю. Просто сейчас – больно, тяжко, ворочается что-то под сердцем, маленькая такая хуёвинка, заставляющая задыхаться. Может, стоит спросить совета. У бога, блять. Вася в религии шарит, Серёжа вообще в секте был. А Женёк хуй забил, только периодически про Иисуса шутит. – Я запутался немножко, – произносит Женёк вслух, говоря с травой. Доигрался. Хочется блевать или пойти поговорить с Васей, но Женёк только закрывает глаза, возит носком кроссовка по траве этой самой, оставляя зелёные следы на белой ткани. – Множко. Да идите вы все нахуй. – Жень? Блять. Вот кого, а этого тут точно не хватало. Спасибо, Серёга, за своевременное появление. Женёк поднимает голову и расфокусированно смотрит на Орлова. Тот кажется трезвей самого Жени, и это странно. А ещё странно, что они тут оказались не с целью попиздиться. Серёга ведь просто волнуется. Жене хочется драться, сказать что-нибудь гаденькое, но он не может. – Ты в порядке, Женёк? – интересуется Серёга, протягивая руку. И от касания по хребту пробегают мурашки. У Серёжи слишком тёплые руки, мягкие – он наверняка родился без шансов стать плохим человеком, потому что у пидорасов и мудаков не бывает таких рук. Женя хватается за чужую ладонь, как утопающий, встаёт, заваливается на Орлова и кивает как-то устало. – А то ушёл внезапно, мы боялись, обратно не дойдёшь. – Я в норме, Серёг, – давится буквами Женя, – просто сейчас к себе пойду. Пить отвык, видимо. – Пить, Женёк, не отвыкают, – мудро и назидательно произносит Серёжа, разве что палец вверх не подняв – особенно если это у тебя в крови. Ты же русский. Почти. – Ой, бля, Серёж. Приучусь ещё. – Проводить? Сам дойдёт. Хочется в лицо выкрикнуть – мол, блять, в жопу себе свою помощь засунь, Орлов, ты ж, сука, знаешь, что я мужика твоего люблю, ты не можешь не догадываться, я заебался врать. Но Женя только улыбается по обыкновению и мотает головой. – Я сам дойду, Серёг. Спасибо. Ты хороший. – Жень, ты чего? – непонимающе произносит Серёга, забыв, кажется, ладонь Женька отпустить. Может, боится, что упадёт. – Чего хороший? – Хороший, – повторяет Женёк, не отводя взгляда. – Серёг. Прости, а, проебался. – Женёк, ты можешь говорить по-человечески? Бедное сердце Серёжи ответа не дожидается – Женёк уходит к себе. То, что Вася к нему придёт под утро – вопрос времени. – Затворничаем? – интересуется негромко Медведев, обходя кактусы и тапочки на полу. Женёк сидит на подоконнике и то ли дремлет, то ли входит в транс. И то, и то в его духе. – Утро уже, – сонно отзывается Женёк, делая вид, что никто не хочет спать сильнее, чем он. В целом мире. Пиздёж откровенный, одна штука. – Я думал, ты даже не заметишь, что я ушёл куда-то. – Женёк, ты меня пугать начинаешь, ну серьёзно, – Вася разводит руками, садясь на кровать. Чтоб рядом. Подоконник двоих не выдержит. – Я, по-твоему, изверг? Конечно, заметил. – Вась. – Не васькай. Что вообще происходит, Жень? Я тебя перестать понимал. Понимать. Перестал. Бля, ну ты понял. – Понял. Послушаешь? – Что послушаю? Женёк поднимает голову и улыбается. Опять. Васе бы взять эту улыбку и выкинуть к хуям. – Что ты пиздабол, Вась. – Не понял? – Вася давится, вскинув брови. Женя улыбается шире, покачивает ногами и выглядит, как известный политический деятель, раскрывший кое-что про дворцы. – Помнишь, мы в выпускном классе забились, что у тебя с парнями не сложится? Ты ставил на это, я на то, что у тебя обязательно кто-нибудь из мужиков будет в постоянных отношениях, не только девушки. – Помню, – Вася ухмыляется, пожав плечами, – только я думал, что ты, Жень, забыл, и не выёбываюсь, раз проиграл. Ну ладно. Какое там у нас было условие? – Бреешься налысо. – Блять, ты серьёзно? Оба смеются, и Вася смотрит Жене в глаза, надеясь найти там шутливую нотку, но находит только уверенность. Ну сука, доигрались. Придётся исполнять. Давать пьяному Женьку ножницы – плохая идея. Машинки у них нет, надо будет искать утром, и эта идея окажется ещё хуже, но Вася не намерен отступать. Что Женёк не отстрижёт нахуй, то сбреет на трезвую голову. Под причитания всей компании. – Бля, Вась, – Женя хихикает сдавленно, когда очередной золотой завиток срезает и безжалостно отправляет на пол, – ты на Волан-де-Морта похож. Или на Гарри Поттера, который не очень любит другие нации. – На себя посмотри, – Вася прикрывает глаза и встаёт. Лучше в зеркало сейчас не пялить. Заплакать захочется. На кончик носа у Женька садится солнечный луч. Рассвет. – Я проиграл, Жень. А ты победил. – Нет, Вась. Это я проиграл. – В каком смысле? – интересуется Вася. – Это не ты сейчас напоминаешь человека со злокачественной опухолью причёски. – Говорил же, – Женя вздрагивает, откладывая ножницы и сшибая случайно локтём один из своих деток-кактусов, – говорил же Вове не давать мне пить. Целоваться Женёк никогда не умел. Но губы у него тёплые и Вася, перед тем, как его оттолкнуть, успевает подметить сей факт. Этажом выше Малой, спотыкаясь, стучится в дверь к Константину Викторовичу с бутылкой наперевес.