Общежитие маленькое, да дела великие

В дверь к объекту влюблённости принято стучаться как можно громче и креативней. Так все масс-медиа говорят. Желательно с цветами наперевес и в костюме с иголочки. У Малого из цветов были только одуванчики, растущие около лавочки и мусорки, и их он предпочёл благополучно не собирать. Нет, конечно, студенческую романтику никто не отменял, но, во-первых, Саша в своём подбуханном состоянии вместо одуванчиков мог нарвать просто травы с газона, а во-вторых, спускаться было лень. Насчёт костюма дела обстояли ещё хуже. В наличии имелся ровным счётом один. Малой в нём в театральный прослушивался. С тех пор предпочитал не надевать. Так что остаётся только покрепче зажать в руке отжатую в самом начале праздника у Васи бутылку вина (да, именинник, да, подарили, но Малому нужнее, даже если он не сказал, зачем, и благослови господь Василия Медведева за отсутствие лишних вопросов!), постучать в дверь и расплыться в неловкой пьяной улыбке при виде Константина Викторовича. Пушкин, к своей чести, не произносит ни душевного русского «блять», ни не менее родного сердцу каждого «и чего ты тут, нахуй, забыл, долбаёб, я же спать пытаюсь». Только смотрит поверх сползших на нос очков, скрещивает руки на груди и вопросительно выгибает бровь. А ещё кутается в потрёпанный и уютно выцветший халат. Малому при взгляде на этот халат даже не так страшно становится. – Раковских, – голос у Константина Викторовича, к удивлению, не полон желания убивать. Видимо, получил-таки на старости лет талон на безграничное терпение. Или Саша теперь на особом положении, но первое пореалистичней звучит. – Ночные визиты хороши в том случае, если вы мой любовник или соучастник организованного мной преступления, которое пройдёт под покровом ночи и посулит нам миллионы на счёт. Ни в те, ни в другие я вас не записывал. Студенты ночью должны спать в уютной кроватке. Есть она? Малой негромко икает, разводит руками, чуть не роняет бутылку и виновато шаркает ножкой, как незадачливый паж из прошлого столетия. На ножке почему-то чужой тапок. Размера на четыре больше. Почти лыжа. Но это ничего. На другой ноге вообще тапка нет. Только белый носок, на который, судя по оттенку, когда-то разлили пиво. – Вы чего пришли? – устало спрашивает напрямую Пушкин, не отводя взгляда. И Саша окончательно понимает, что надо всё говорить, как на духу. Речитативом. Монологом. Какие ещё термины есть, он в душе не ебёт. Потому что потом станет страшно. Появится шанс убежать, спрятаться за спины друзей-подруг, забухать ещё сильней и так никогда и не вернуться к этой заветной двери. Санёк так не хочет. Он, в конце концов, не ссыкло. – Константин Викторович, вы меня можете отчислить сразу, конечно, – Саша начинает тараторить так, что хоть сейчас на первый попавшийся баттл его отправляй под псевдонимом МС Легенда, – но я скажу. Вот у вас бывало такое, что вся жизнь в пизду, – Малой давится, но решает не останавливаться, вдруг не заметят, – ну, то есть, не туда летит, вот? И ничего с этим вроде не сделаешь, а вроде хочется сделать, но надо было раньше думать, не когда на этот сраный юрфак поступал, а когда в театральный пробовался, и… – Так, Раковских, – Константин Викторович цепко хватает Малого за плечо и втаскивает в комнату. А то орёт на весь коридор, бешеный такой. Шестилетний в теле… сколько там, Санёк свою дату рождения сейчас хуй вспомнит. – Во-первых, отчислить я вас не могу даже при всём желании. Старосту своего, Эльдара, спросите, он вам подробно объяснит, кто чего может, а кто не может. В деканате чаще меня бывает, не ошибётся. Во-вторых, не тараторьте, устроили мне тут разгоны. В-третьих, дышите глубже, ну задохнётесь же, а я курсы первой помощи крайний раз в вашем возрасте проходил, не помню уже ничего, кроме умения зелёнкой мазать. В-четвёртых, юрфак не сраный. Вы просто не вписались. И об этом, так понимаю, и страдаете. – Ага, – шокировано выдыхает Малой. Ну слава богу, хоть поняли. – Я не пойму, чего ж вы об этом не своим товарищам плачетесь? – интересуется Константин Викторович. Насмешливо, но беззлобно. У него в глазах даже какая-то теплота появляется. – Потому что я вас хочу спросить, – Саша садится на первый попавшийся стул (при ближайшем рассмотрении других стульев и не найдёшь, так что Пушкину приходится красиво стоять в позе статуи) и нервно всклокочивает и без того облачнообразные волосы, – Константин Викторович, это я какой-то дефектный или всё действительно не так? Я ж театральный хотел покорять. Что талантливый пиз… Полный талант, в общем, думал. А сейчас даже мечтать страшно. Вдруг поздно? Вы умней меня раз в сто, скажите, ну чего мне делать, если я запутался совсем и сам с собой разобраться не могу? – Перестать пить по этому поводу, Саша, – с интонацией хозяина, увидевшего, как его щенок гоняется за собственным хвостом, произносит Пушкин, ставя перед Малым кружку. Там чай. Ледяной, потому что остыл ещё вечером, но чай. От горячего может плохо стать, воды в доступе нет, а чуть-чуть в себя прийти Саньку надо. По нему видно. – Для начала. Александр… как там вас, Владимирович? Я с первого сентября понял, что вы здесь либо выгорите, либо все мы из-за вас сгорим. Мне такие студенты не нравятся. Мне бы кого-нибудь поспокойней. Но вас определённо не стоит забрасывать. Переведитесь в свой театральный. Вы же вечный двигатель, а не меч правосудия. Иначе будете рыдать тут каждый вечер. Только не у меня, я заранее прошу. Комната отсыреет. Малой слабо улыбается и чувствует, что в сердце маленьким росточком шевелится надежда. Вдруг правда получится. В конце концов, отец тут-то уже не достанет, можно попробовать перевестись, подготовиться, письмо Татьяны, сука, доучить… Константина Викторовича попросить помочь. – Думаете, получится? – Раковских, – Пушкин еле сдерживает смех, потирая переносицу, – я лично всех заслуженных артистов нашей необъятной страны, на уши поставлю, лишь бы они вас взяли и забрали отсюда. – Да ладно вам, со мной же весело! – Потрясающе. Как будто круглосуточно в КВН играю. Саша смеётся и смотрит на предложенную кружку. Где-то он её видел. Две секунды на раздумья – и даже получается вспомнить где. Это в первый Новый год студенческой жизни было. Санёк на кафедре подарок оставил, для Пушкина, не подписавшись. Перевязал уебанской красной ленточкой чашку с видом, на, кажется, Лондон (Малой ненавидел Британию всем сердцем из-за того, что на контрольной не сумел вспомнить, что за хуй был Уинстон Черчилль, но пришлось переступить через гордость), потому что Константин Викторович, вроде как, любил британскую культуру. Малой тогда мысленно делал ставки, возьмёт Пушкин кружку или выкинет. Взял. Вася пытается взять себя в руки, но получается менее успешно. Курить не хочется. Уже блевать тянет от количества сигарет, но Вася тянет в рот новую, давится дымом, пытается вспомнить, каковы на вкус были губы Женька час назад – и не помнит. Или нагло пиздит о том, что не помнит. В принципе, ещё удобнее. Наутро всё будет хорошо, потому что Женя рассмеётся, скажет, что набухался сверх меры, извинится… И что? Вася-то не забудет. Не сможет, не получится у него, потому что не каждый день тебя лучший друг засасывает. Притом, как оказалось, неумело. Целоваться Женька, видимо, никто не учил. Ну или брекеты сказывались. Чёрт его знает, Вася не хочет вдаваться в подробности. Серёжа бы лучше справился с проблемой. Сказал Женьку что-нибудь навроде «ну, не всегда получается то, что мы хотим, и не всегда хотим, что выходит», сделал бы из этого тост, выпил бы с несчастно влюблённым и погладил по волосам. И заметил неладное до того, как Женёк сорвался. Васе хочется запустить руку в волосы и, по обыкновению, их взъерошить, но волос почти не осталось. И мест, куда пойти, тоже. В комнате – Женёк. Пойти к тем же, например, Ясе с Ксюшей, нельзя – они этого Женька могут приютить. Возвращаться в комнату к Вове опасно. Остаётся подключать экстренные ресурсы. Экстренные – это же бывшие тренные? Вася нервно хихикает, поднимаясь по лестнице. – Зах–а–а–ади, да–ра–гой, – тянет гласные Идрак, видимо, пытаясь очень неумело пародировать армянский акцент. За это с кровати в него летит подушка от эксперта по данной теме. – А ты скином решил за одну ночь стать? Новый возраст, новая жизнь? Или деньги на лечение собирать? – Первое, – Вася неловко разводит руками и садится прямо на ковёр. Ковёр чете юмористов подарил Лёха, мотивируя это тем, что в каждом нерусском живёт Шахерезада и её надо баловать. Гарик и Идрак дуэтом послали его нахуй, но ковёр взяли. Советский, цветастый. На нём спали те, кто не мог добраться до кровати, и игрушечный тигрёнок, которого кто-то из ребят выиграл в тире. – Вы уже не спите или ещё не спали? – Мы как, Гар? – интересуется Идрак, обернувшись на сидящего на кровати Гарика. Тот добродушно пожимает плечами. – Мы посерединке. Идрак поднимает с пола подушку, которой получил по макушке, протягивает Васе и садится к Гарику на кровать. Тот приглядывается к Медведеву пару секунд и, видимо, решает, что не заботиться ни о ком дольше трёх секунд слишком сложно. – Чувак, а ты на ковёр так пялишься, потому что нюхнул чего-то или потому, что у тебя что-то случилось? Под впечатлением? – Под впечатлением, – кивает Вася с грустной улыбкой, поджав под себя ноги. – Отпечаталось в памяти. – Так какое же оно впечатление тогда? – Гарик хмыкает и, потянувшись, хлопает друга по плечу. – Оно отпечатление. Вася рад, что некоторые вещи не меняются. Женёк скидывает со стола вещи и молча наблюдает, как они рассыпаются беспорядочной кучей. Учебники на книги, книги на кактусы, кактусы на сигареты. Пирамида потребностей, блять. Жене не хочется устраивать истерику – ну не по-пацански это. Да и не из-за чего, тут если и ломать, то только ебало себе. Но злость требует выхода и приходится разгром устраивать. К горлу подступает ком – противный и царапающий, как когда в детстве, нализавшись сосулек, грипп подхватываешь. Женёк, правда, нализался не с сосульками, да и нализаться-то не успел. Ну и слава богу. Рушить отношения в планы не входило. Не свои, конечно, Серёжи с Васей – свои-то Женёк поставил на кон, когда выпил первый шот. Еблан вы, Сидоров, и шутки у вас ебланские – единственная мысль, которая в кудрявой голове вертится. Вася с Серёжей ведь друг другу подходят, как две части пазла. Женьку кажется, что если они возьмутся за руки, то будут, как лего-человеки, сцеплены навечно в один красивый конструктор. Ему лезть между нельзя, ни к безнадёжно влюбляющему Васе, ни к светлому, тёплому и простому Серёже. Дурак. Надо было в моряки идти, уйти от любви в дальнее плаванье и утопиться ко всем хуям в ближайшем водоёме. – Жень? Из мыслей вырывает голос Яси – она, как и всегда, неслышно зашла. Может, грохот падающих вещей услышала. Решила проверить, всё ли в порядке. – Ясь, я в норме. Женёк в сторону Яськи не глядит. Боится сдаться. Вон уже и глаза щиплет, и руки подрагивают. Что там по этой, как её, гендерной социализации? Мужики не ревут, им нельзя. Даже перед замечательными подругами. Даже если сердце разбито, а сверху на него ещё и кактус уронили. Цветущий. Голубыми цветочками, с серым отливом. Такой цвет у глаз Васи, кажется. Или у серёжиных? – Жень, ты крайний раз такой бледный был, когда я сказала, что все шутки про то, что Евгений Онегин – твой тёзка, несмешные. – Ясь. Кто первый кого обнимает, непонятно. Но в какой-то момент Женёк чувствует, что Яся укачивает его и поглаживает по спине, встав на носочки, а он сам зажмуривается и утыкается ей в макушку носом. – Всё хорошо будет, Женёк. Яся думает, видимо, что между ними с Васей ссора какая-нибудь произошла. Или ещё что бытовое. Но из бытового Женя сейчас признаёт только технику. Которой можно его по голове приложить. – Я Васю потерял, Ясь. – Потерял? Ну, утром найдёшь. Он точно в общаге. Утром Женя находит только пару неприятных сообщений на экране и липкий мокрый след на щеке.