Общежитие маленькое, да дела великие

Просыпаться под чужим одеялом всегда необычно. В лучшем случае можно зарыться в него носом, по запаху духов или ещё чего приятного понять, с кем ты там спал, потянуться и, в принципе, полюбиться ещё разок. В худшем – вскочить и, посмотрев на лежащего рядом, выпрыгнуть в ближайшее окно, натянув штаны. Дай бог свои. Малой вот, подразобравшись, чуть не выбирает второе. На нём не привычное общажное одеяло – это было бы слишком просто. Плед, наброшенный на плечи Санька, более колючий, клетчатый и чистый. На личном пледе Малого бессовестно были разлиты в своё время кофе, пиво, слёзы и то, что нельзя называть (а вот не надо давать его Васе и Серёге, ебавшимся, как кролики, в первые недели отношений). Здесь же ткань была чистая. Разве что прокуренная. – Блять, – просыпается почти в мгновение ока Саша, подавившись, – а я где? Такой паники не было бы, конечно, не проснись Малой в сидячем положении – не дали прилечь, значит. Соответственно, он не у друзей, потому что среди друзей бессердечных нет. А у врагов Санёк не спал, у людей в гавайских рубашках, кормящих собак и кошек беляшами под дождём, врагов не бывает. – Раковских, – слышится насмешливый голос сзади, – а вы всегда с таким удивлением на лице просыпаетесь? На принцессу Диснея похожи. Сейчас вы начнёте петь о том, какое яркое солнышко на дворе и как вас впереди ждёт бал и принц, а вокруг соберутся зверушки и птички. Правда, в нашем случае – тараканы и крысы. – Константин Викторович? – сонно уточняет Малой, пытаясь сесть поровнее. Уснул. На стуле. На столе всё ещё стоит чашка с злосчастным холодным недопитым чаем. Нихуя ж. Попал, что называется. Ну хоть не в одной постели проснулись. У Санька с сексом вообще дела обстояли не очень хорошо – ебался Малой в основном с проблемами и теорией права. Фемида, которая покровительствовала юристам, грозилась засунуть весы ему в жопу. – Константин, – подтверждает спокойно невидимый глас, – Викторович. Развезло вас вчера, Раковских, знатно. Пришлось оставить, а то убились бы. – Обо что? – уточняет Малой, и попытавшись протереть глаза. Голова гудит с похмелья, и восстановить последние события не очень получается. Вроде про театральный говорили… – Об лестницу, Раковских, – терпеливо отзывается Пушкин, успевший сменить халат на рубашку с брюками, и, видимо, даже в выходной собирающийся на работу. Ну или всегда стремившийся выглядеть, как начальник из эротических фильмов. Ну, тот, который «принесите кофе, но на стол я поставлю вас». Или, блять, Саша просто слишком озабоченный. В таких ситуациях мудрый Алексей Квашонкин, автор таких великих цитат, как "ну если ты как-то выглядишь и куда-то пришёл, не удивляйся, что кто-то что-то подумал", советовал подрочить, но Малой советам не следовал. – Точней, слетели бы с неё. Вы в итоге так и уснули сидя, Саша. Я человек жестокий, но выгнать вас не смог. Правда, в одну кровать со мной вы бы не пошли, как честная незамужняя особа, так что оставил вас на стуле. Плед постираете сами. И только попробуйте не вернуть. Малой против воли улыбается и кивает. Башка всё ещё трещит, глаза слезятся, сушняк мучает, как последняя мразь, но это ничего. Главное, Константин Викторович его мудаком не считает. А ведь Саня с ним ночь провёл. В каком-то смысле. Ебать каламбур получится. – Можно я перед вами извинюсь? – Можно. Получив разрешение, Саша задумывается. За что в первую очередь извиняться – тут полные ладони вариантов. За излияние души в ночи, за пьяный вид, за то, что стул на ночь занят, за глупую влюблённость. Ладно, последнее можно оставить, как повод для гордости, не денется никуда. – Простите, – Малой пытается подобрать слова, но у него ничего не получается, и он просто улыбается. На душе всё равно светло. Может, потому, что у Константина Викторовича смешно пляшет солнце на стёклах очков, во дворе весна, переходящая в лето, и, кажется, шанс на взаимность уже не кажется накуренной мечтой долбаёба на сто процентов. – Содержательно как, Раковских, – Пушкин усмехается, наклонившись чуть вперёд и рассматривая сонного Санька, – я прямо вижу, как вы в адвокатской конторе так себя проявите при защите клиента. Шуруйте отсыпаться, простите за простой слог – у вас кровать есть, как мы вчера выяснили. Время восемь утра, успеете. Санёк кивает, встаёт, чуть не наебнувшись, потому что спина у него затекла до пиздеца, зевает и делает вид, что самый свежий и красивый человек на свете. На самом деле это, конечно, откровенный пиздёж, и парой секунд позже в своей комнате Саша планирует лежать, орать в подушку и требовать пенталгин, но потом. Сейчас надо «Топ-модель по-американски» включать, походку от бедра, вот это всё. Если только Константин Викторович не извращенец и не ведётся на всяких там похмельных студентов такими, какие они есть. А инциденты бывали. Точнее, один. Роман у другого препода-аспиранта со студентом, ничем особо хорошим не закончившийся. Малой косвенно слышал – Вова рассказывал, в качестве устрашения – но подробностей не знал. Зато радовался, что не первый на эти грабли сиганул. – Простите ещё раз, Константин Викторович? – интересуется Малой. Пушкин мотает головой, пригубливая утренний кофе. Видимо, с коньяком. Иначе такое спокойное лицо не сохранить. Саня кивает, мол, понял, но у двери задерживается и оборачивается. Лицо у него при этом всём такое счастливое, что на фоне должен заиграть джаз, а в кадре последовать завершающий картину поцелуй, потому что так улыбаются только в романтических комедиях. Для толерантных домохозяек, потому что комедия выходит гейская. – Константин Викторович, а если я вам работу вовремя сдам? – А если бог есть, Раковских? Идите уже, скройтесь с глаз моих долой. В комнату Санёк вваливается, бессовестно разбудив спящего Долгополова. Тот лежит уже без Лёхи, зато засосы едва ли не на лицо залезают, из чего следует – поебались и увеличили демографию как могли. Саша спотыкается об чью-то раскиданную обувь, с грохотом роняет стоящее в прихожей зеркало и смотрит на то, как зевающий Санёчек показывает ему тонкий средний палец, выпутавшись из простыней худо-бедно. – Малой, ты нахуй не сходишь? – интересуется Долгополов, сверкая глазами. Санёк качает головой, плюхается на свою собственную кровать и смотрит в потолок, улыбаясь с видом победителя как минимум Олимпиады или Евровидения. – Уже сходил? – уточняет Долгополов, зевая и притягивая к себе упавшую на пол рубашку. Та, возможно, всё ещё пахнет Лёхиным куревом, и можно одновременно плеваться и умиляться. До следующей встречи. – Не, – Малой улыбается шире, прикрыв глаза, – не сходил, лучше. Я ночь провёл с мужчиной мечты. Он сказал, что у меня шансы… – На что, на верчение на его большой указке? – хмыкает Санёк, за что получает возмущённый кашель в свою грешную неправославную сторону. – Сука ты, Долгополов, – мрачно подтверждает Малой, но через секунду угорать начинает, по улыбке скрытой видно. – Я про театральный. – А, ну я так и подумал, – солидно кивает Долгополов, добираясь вслепую до своих очков. Во словоблудие, вслепую до очков. Гарик бы оценил. – Да ничего ты не подумал, – Малой закрывает глаза окончательно и вытягивается в полный рост поверх одеяла. Спина ноет, голова ноет, он сам сейчас поноет, если не вырубится, и надо бы отоспаться. – Ну конечно, ведь у нас не комната хуевых думателей. – Санёк, а ты не помнишь, про кого Вова рассказывал? – интересуется Малой. Долгополов, святой человек, сразу понимает, какую именно историю запрашивает пользователь, и даже на сонную голову выдаёт нужную информацию. – Если про еблю с преподом, то про Коваля. Дима Коваль был Лёхиным однокурсником и по совместительству самым красивым человеком университета. По мнению всех. Единогласно. Там затесались длинные ноги, огромные ланьи глаза, каре настоящего эмобоя и несколько сучий характер. Девочки вешались, мальчики плакали, в общем. И до поры до времени Дима особо свою личную жизнь не палил, но потом в университет пришёл преподавать аспирант, только что выпустившийся, и всё, понеслась пизда по кочкам. Николай-бог-знает-какое-там-нахуй-отчество-Андреев, которого студенты между собой называли только Николя, с Димой состоял в каких-то странных отношениях. На парах молча сносил все ироничные комментарии с последней парты, а вне пар, как оказалось, тестировал умение Коваля не только в контексте поддёвок языком работать. Официально они не встречались, и тянулось что-то длинно-токсично-горячее, пока в один прекрасный день одного не вызвали в деканат и не уволили, а второй, психанув и не доучившись полгода до выпуска, ушёл за ним. Самое интересное, по рассказам Лёхи, который с Ковалем неплохо продолжал общаться, жить вместе Дима с Андреевым так и не стали. Зачем тогда было уходить, непонятно, но то, что турнули товарища преподавателя за развращение студентов, было ясно с первого раза – крыса завелась, донесла. Коваль бы её лично расчленил, крысу, да неясно, кто это. Вова эту историю упоминал для того, что Малого отговорить в преподов влюбляться, видимо. Но тут уже всё бессильно. – Боишься о том, чтобы твоего Пушкина из-за тебя не уволили? – Долгополов заинтересованно косится на Малого, но тот делает вид, что спит, собака такая. А вот Женёк не делает вид – он действительно спит у Яси на коленях, пока Ксюша, сидящая рядом, под нос себе материт Васю, Серёжу и всё мироздание. Её вообще было сложно довести, но не когда дело касалось материнского инстинкта – а разбитый и чуть ли не ревущий во сне Женёк его и вызывал с первых секундочек. – Нет, – Ксюха качает головой, шепча в пустоту перед собой всё, что крутится в её беспокойной голове, – так нельзя. – Как нельзя? – уточняет Яся, которой так бы тоже меч в руки и пойти порубить кого-нибудь, а не кудри Женёчка гладить. Судя по взгляду. Среднестатистической воительницы, убивающей за справедливость и разбитые сердца незадачливых моряков. – Вот так оставлять ситуацию, – объясняет Ксюха, покусывая губы. – Я сейчас к Вове, проверить, чего он за всем не проследил, потом ищем Васю и вызываем на очную ставку. Чтобы все сразу разобрались. – Не получится, – Яся вздыхает, поправив кофту, которой они наспех укрыли влюблённого страдальца, – давай просто к Вове, кот. – Сама кот, – Ксюха улыбается и осторожно целует жену в макушку. – Я быстро. Мы вместе с ним решим, что делать. Вова обнаруживается в своей комнате, встревоженный и неспящий. Ксюша осторожно выводит его в коридор, чтобы не разбудить в кои-то веки спящего Эла (выглядит тот, как кот, даже не верится, что именно этот человек половину универа может звуковой атаке часа четыре подряд подвергать), и в течении нескольких минут объясняет события. Выглядит это, конечно, как «её зовут Маша, она любит Сашу, а он любит Дашу и только её, но Даша готова простить его снова» и так далее по нестареющей классике, но объяснять Ксюша умеет и любит, а поэтому всё становится более-менее понятно к концу повествования. Естественно, оно воссоздано со слов Женька. Но источник достоверный. Если отсеять все "я мудила, конечно, такой мудила" с его стороны, потому что это клевета. Наглая, притом. – Ебать, – Вова выдыхает, проведя ладонью по осунувшемуся в один момент лицу, – это я так расслабиться отошёл. – Не вини себя только, – предупреждает все дальнейшие реплики Бухарова Ксюша, толкнув кулаком Вову в плечо. Она прекрасно знает, что указание не сработает, но не может не напомнить. Ох уж эти гиперответственные, всё-то им надо говорить, что их любят вне зависимости от проёбов. – Не собирался. – Ну и молодец, – Ксюша слабо улыбается, садясь на подоконник и вытягивая ноги в тапочках в виде котиков. Не зря Яся её котом называла. – А то я уж думала, ты всё. – Что всё? – интересуется Вова, садясь рядом и смотря уставшим взглядом на Ксюху. – С ума сошёл? – Начнёшь своё лыко-мочало, – уточняет Ксюша, обеспокоенно перебирая ткань толстовки в пальцах. – Ты не можешь предусмотреть всё, Вов. Как бы не хотел. Ну не мама же ты ему, обещал и обещал. Если бы ты вчера не отвлёкся, перегорел куда быстрей. – А Женёк бы не горел желанием во время своего лунатизма из окна выйти, – Вова грустно улыбается и качает головой, – нет, Ксюх, мой проёб. Надо было остановить, пока не началось. – Чего не началось? – Ксюша возмущённо тыкает Бухарова локтём в бок. – Вов. Кончай херню нести. Нам нужен здоровый Владимир как там тебя по батюшке. Ты достаточно для нас сделал. Я шла предъявы кидать, но не хочу теперь – ты же не всесильный-всемогущий, а мы, дураки, забываем об этом периодически. Вова не знает, кому он там в каком виде нужен, но знает, что сейчас нельзя сидеть сложа руки. И складывает руки на груди. В лучших традициях российского правительства. Вася возвращается к Серёже ближе к обеду, как ни в чём не бывало. Это первый повод для осуществления плана Ксюши с Вовой по разрешению конфликта – слишком уж у Медведева спокойное ебало. С лысой головой с таким не ходят. С горящими от чужого поцелуя и дешёвых сиг губами ну тем паче. – А? – издаёт неопределённый звук Серёга, показывая на лицо российской комедии, у которого на голове раньше был нимб. А теперь преждевременное радиационное облучение, видимо. Вася слабо улыбается и разводит руками. Мол, принимай. – Я проспорил просто. Орлов недоверчиво хмурится, но по бывшим волосам Васю треплет. Ощущения на удивление приятные. Вася понимает, что чувствуют лысые коты. Как их, сфинксы, что ли. – Я тебя всё равно буду любить, – клянётся Серёга, обнадёживающе хлопнув Васю по плечу. – Даже если ты так остаток жизни ходить собрался. Ну заходи, чего ты. Хочешь, шапку свою дам? Прикрыться. У русского человека всегда должна быть запасная шапка, а то как зимы переносить. – Сейчас май наступает, Серёг. – Ой, бля, в душе всегда зима. Вася согласен, так-то. Жалко, что под шапкой не спрятать всего лица, которое на следующий день при столкновении с Женьком в коридоре кривится слишком быстро. Судьба сука. Нос к носу столкнула, а вокруг – никого, потому что они оба пришли до первой пары, как ебланы. – Жень? – Вась. – Я тебе сообщения писал. Два. Почему не ответил? – А что мне тебе ответить? Действительно, что отвечать на «что это было?» и «Женя, заебал игнорировать, я знаю, что ты у девочек»? Только бояться дальше. А потом бояться взгляда Васи, который впервые в жизни растерян. – Жень. – Вась. От повторения имён ничего не изменится, но оба не прекращают попыток. За стенкой идёт жизнь. Сходятся студенты, варят кофе преподаватели, держатся за руки их друзья. А Вася с Женей так не умеют – стоят в коридоре этом ссаном в отдалённом углу, как ебланы. И рядом с Женьком – фикус нелепый, несуразный, как сам Женёк. – Вась, я тебе должен кое-что сказать. – По поводу вчерашнего? – Не. Давней бери. – Конкретней? – Ты знаешь, что мы уже целовались? На звук упавшего Васиного рюкзака оборачивается даже болтающий с Лёхой в другом конце коридора Малой, принёсший в вуз постиранный плед Пушкина.