Общежитие маленькое, да дела великие

Заявления от лучших друзей бывают разные. За годы учёбы в институте Вася выслушал такие, как «а давайте фонарный столб спиздим и перед домом поставим» от Серёжи, «предлагаю купить хомяка и заставить его выбирать нам инвестиции» от Вовы, «я женщина, а значит, я актриса» от убуханного в хлам Долгополова, которого нарядили в платье то ли Ксюши, то ли Яси, дали в руки сигарету и посадили перед камерой и «переименуюсь во Въебиг, чтобы у меня была дочка Въебиговна» от Гарика. И на все вроде как можно было покивать и успокоиться. Даже когда Идрак, после какого-то дня рождения, абсолютно серьёзно заявил, что хочет стать взрослой пандой. Но вот когда Женёк, которого ты знаешь лучше, чем себя самого, смотрит прямо тебе в глаза своими светлющими глазами и заявляет, что целовались вы не в первый раз – впадаешь в ступор. – Так, – Вася решительно хватает Женька за локоть и отводит в сторону, забыв даже поднять с грязного обшарпанного пола свой злосчастный рюкзак, – в смысле не первый раз? Жень, я тебя люблю, конечно, всем своим сердцем, но не настолько же. – Посвят был, Вась, – выдавливает Женя, не отводя взгляда. Сердце, кажется, сейчас откажет к хуям собачьим. – Ты напился. Пиздец. А я сделал вид, что тоже. Ну и потянулся как-то сам. Правда, целовал меня ты. Первым. По фану, конечно, но первым, Вась. – Я не помню. – Ты сказал, что никогда не целовался с мужиками и я – самая внушающая доверие кандидатура. – Это помню. Дальше – не помню. Вася растерянный. У Васи вселенная если не рушится, то уж точно переворачивается, и в груди что-то делает кульбит. Три года назад было, получается, а Женёк молчал всё это время. Наутро даже не напомнил. А ведь это было ещё до Серёжи, ещё до того, как Вася научился публично раз в пятилетку за ручку держаться, ещё до… Блять. – Согласен, что странно, – Женёк отводит глаза, делая вид, что Вася не вцепился в его запястье с намерением сломать. Ну, судя по силе сжатия. – Не странно. Жень, это всё неправильно, – давиться собственными словами, конечно, противно, но Вася справляется. – Не так должно быть. – А как должно? – Женёк тяжело хмурится, смотря на сраный фикус. Кажется, у него было имя. У фикуса. У Женька нет. Женёк вообще умер три года назад, его теперь Джозеф Гордон-Левитт играет. Выяснили же опытным путём. Непонятно только, где Оскар. – Не знаю, – Вася шумно выдыхает, протерев глаза. – Не так. Я, в конце концов, даже не знаю, как объяснять это Серёже. Чтобы он никого не прибил и… – Никак, Вась, – негромко прерывает его Женёк, положив руку на плечо. Близко. Слишком близко. – Я тебя не люблю. Внутри всё крошится, но Женёк знает – так лучше. Они оба в этот пиздёж не верят, но хотя бы можно будет списать на алкоголь и клоунизм. И не разбивать сердце Серёге. Почему-то за его сердце Женёк тоже трясётся. За своё не получается. – Друзья? – Друзья. – Забились, Вась. Простишь меня? – Просто не пей больше. Я с тобой не буду. Вася врёт – ему чертовски хочется набухаться, правда, после того, как Женёк с глаз долой скроется. И Серёга тоже. Вот как раз уедут оба на фестиваль этот ебаный, нажрётся на неделю. В компании кого-нибудь верного до пизды. А как отрастут волосы, всё позабудется и можно будет жить, как раньше. – Пойдём? – Ты меня точно не любишь? – Терпеть не могу. Женёк смеётся и Вася рад бы засмеяться следом, если бы не слышал отзвуки истерики в этой недокомедии. И ведь даже с Серёжей об этом не поговоришь – ну как объяснять? Я тут, кажется, что–то почувствовал к своему лучшему другу, который меня любит с первого курса и даже раньше, но тебя я люблю абсолютно и бесповоротно, Серёжа, никогда не перестану, и знаю, что ты любишь меня в ответ? Пиздарики. Так не говорят с тем, кого любят. Вроде как. – Пара у Пушкина. Ты идёшь? Вася кивает, и Женя неожиданно хлопает его по плечу, развернувшись в другую сторону. – А я нет. Я курить. Женёк, правда, покурить может только после третьей пары – потому что Пушкин его в коридоре едва ли не перехватывает, произносит негромко "Сидоров, вы хоть ради приличия в гости зайдите" и приходится возвращаться в аудиторию. Там – смотреть на Васю и его фиолетовую (или сиреневую, Женёк не ебёт в цветах, только в цветах на клумбах ближайших) кофту и отсутствие светлой чёлки, которую раньше так бессовестно хотелось встрепать, и рисовать тайком на листочке какие-то беспорядочные каракули. Ручка пачкает пальцы, но Женьку уже в целом похуй. Вроде как с разбитым сердцем можно, если оно разбитое. Может, всё пройдёт. Но Вася сидит, как в воду опущенный, и Женёк понимает – не в ближайшее время. Он не злокачественную опухоль удалил, как можно было бы подумать по виду головы товарища, он ещё одну образовал. Вася отгибает воротник кофты, нервно кусает губы и Пушкина не слушает совсем. Женя тоже. Оба выглядят, как озабоченные, которые не выдержат и полезут прям здесь трахаться. Но, во-первых, озабочены они только мыслью о будущем, а во-вторых, трахаться в аудитории было прерогативой Коваля, который хуй знает как под столом помещался. Покурить без сопровождения тоже не дают. Эл, судя по голосу, записывает сообщения Вове, пока по заднему двору круги наматывает, потому что так нежничать может только с Бухаровым. Тут и «да не переживай ты так», и «господи, Вов, ну разрулю я всё», и «сядь сиди спокойно, сейчас решим, чего делать» и даже «я люблю тебя, понял?». Вот уж пожалуйста, суровый староста, как же. От суровости хоть вешайся иди. Улыбается, как влюблённый старшеклассник, который сиги купил без паспорта по чистой случайности – правда, при виде Женька всё. Перемена в лице. Снова глаза блестят и быстрая реакция наркомана на адреналине включается. – Женёк! – Эл его чуть ли не за локоть хватает, притянув к себе. Разница в росте не работает, тут то, что Женёк выше, не спасает почему-то. Приходится покорно идти и смотреть, как Эл, затянувшись, передаёт ему зажигалку и сигареты. Запомнил, что у Женька никогда своих нет. – Ты когда с таким лицом людей ловишь, всегда следует пиздец, – Женя качает головой, закуривая, – что случилось? Меня отчисляют? – Не дождёшься, – Эл усмехается, покачав головой, и стряхивает пепел себе под ноги. На кроссовки попадает, но, кажется, его это мало волнует. Преисполнился и отстранился от мирского. Женёк выжидающе наклоняет голову. Эл некоторое время молчит – не потому, что выдерживает драматичную паузу, а потому, что чуть не роняет сигарету с истошно надорванным шёпотом «блять», потом пытается поймать её в полётё и чуть не спотыкается о собственные ноги. А не одну ночь в году спать надо. – Я насчёт Вовы тебя ловлю, – наконец произносит Эл, умудрившийся каким-то чудом не убиться. Это заразно, что ли, падать на ровным месте? Хламидии, герпес, сифилис, неуклюжесть, вот они, самые опасные половые инфекции. Слева направо. – Насчёт кого? – переспрашивает Женёк, нахмурившись. Эл смотрит на него, как на идиота, но даёт время додуматься самому. – Он спать не может сильней обычного. Говорит, что виноват перед тобой и ты в окно собираешься. Ты собираешься? – Ну если я с четвёртого этажа шагну, я максимум в травке полежу. – Я тебе пизды вставлю, в травке он полежит. Не порти имидж общаге. Женёк, насколько всё плохо? Эл выглядит, как откровенно заботящаяся мать средних лет, только передника и дневника школьного в руках не хватает, и Женёк против воли улыбается. Реакция на стресс, видно. Через жопу. – Всё очень хуёво, Эл, – Женёк шаркает ногой, почему-то успокаиваясь от звука подошвы, сдираемой об асфальт, – но я держусь. Вова не виноват, я один проебался. – Да он так же говорит, блять, Женёк, – Эл закатывает глаза, выпуская дым в небо. Курить он умеет красиво, тут не придерёшься. Вова, видимо, на это и повёлся. Ну ещё на смешно торчащие волосы. Приглаживал, приглаживал и вдруг поймал себя на мысли, что уже не то гладит, что полагается по приличям. – Ну так он не прав, а я прав. – А волнуюсь я за вас двоих, – Эл пожимает плечами, делая вид, что он тут всё равно самый главный похуист. И вообще сердца чужие на завтрак ест. Не в смысле красоты и обаяния, в смысле того, что в студсовете кризис, а выживать надо. – Вова, конечно, мне муж, но ты тоже не чужой. Ну, на какое звание претендуешь? Товарищ, друг, брат, сын? – Сын сойдёт, – усмехается Женёк и уже готовится было продолжить говорить о том, что всё в полном порядке, что не нужна ему ничья помощь, что поболит и пройдёт, как поётся в любой русской попсе (за полным списком песен можно обратиться к Гарику), но тут в них врезается нечто, при ближайшем рассмотрении оказывающееся Малым, и Эл, всё-таки выронивший сигарету, возмущённо выгибает бровь. – Пацаны, я еблан, но удачливый, – заявляет запыхавшийся Малой, пытаясь хоть как-то начать дышать заново, а то к физнагрузкам он в последнее время не привык. – Я на Константина Викторовича упал, это раз, я нового товарища себя нашёл, это два… – Я тебя сейчас уебу, будет три, – мрачно обещает Эл, глядя на упавшую сигарету, – и пошучу отвратительную шутку, будет четыре. Товарища ты нашёл, я так понимаю, у Пушкина под ремнём, когда на него упал очень кстати? – Ой, – Женёк успокаивающе хлопает Эла по плечу, а после переводит взгляд на Малого, который, кажется, пропорционально счастлив. – Не начинай. Саня выглядит, как человек, у которого солома вместо мозгов. Какой тут секс. Малой на несколько секунд обижается и поджимает губы, но потом у него под толстовкой кто-то шевелится и замолкают все и сразу. – Бля, – интересуется Женёк, – а это кто? Малой начинает рассказывать, не поднимая толстовку. Лёха и Санёк – словосочетание привычное. Заменяются только Саньки, Лёха остаётся неизменным. Константой или как там технари говорят. Вот и сегодня Малой заменил Долгополова, который со своих пар поменьше решил уйти пораньше. А у Лёхи ещё роль была не репетирована и уши не промыты радостной болтовнёй Санька, который только что не светился от влюблённости. Мол, Пушкин то, Пушкин сё, а вот он меня уже не кошмарит, а вот он мне улыбается, я такой счастливый, что у меня сейчас сердце откажет нахуй. Лёха кивает до поры до времени, усмехается, трёт слегка колючую щёку и знает, что Санька не заткнуть. Так что пусть восторгается. Правда, в какой-то момент разговоры прекращаются – стоит выйти на крыльцо, Малой замирает и чуть не давится от неожиданности. – Лёх, – шепчет он, – Лёх, гляди. На люке, на нагретом асфальте, сидит котёнок. Такой крошечный, что его можно принять за мышь. Только два огромных глаза светятся слишком ярко, как фары маленькие. А ещё, кажется, перебита лапка, потому что уходить котёнок с прохода не стремится. Брошенный, тощий, жалобно мяукающий – у Малого материнский инстинкт разгоняется сразу. – Да ты ж мой пиздюк, – воркует он, садясь рядом с находкой на кортаны. По-пацански, даже пяток решив не отрывать. – Это пиздючка, Санёк, – поправляет Лёха, со вздохом приглядываясь к мелкой. Та пищит, сморщив злую голодную мордочку. – Тощая, ебать просто. – У тебя есть еда? – Я похож на мать Терезу, что ли, блять? Только сиги. И пиво есть. – Пиво на пары приносишь? Во ты долбаёб. Лёха возмущённо тыкает Малого в плечо, садясь рядом. Хороша картина – два гопаря сидят, на котёныша смотрят, а та орёт и плачет. Они тем же составом сидели вокруг Долгополова после сессии. Легендарный камбэк. ВИА «Кузьминки». – Я её в общагу заберу, – решительно произносит Саня, забирая малую на руки. Та перестаёт бесоёбить и вполне мирно мякает. Приходится засунуть за пазуху. – Тебя ж не пустят, – позволяет себе усомниться Лёха. – Ну то есть схуяли тебя пускать? С животными нельзя. Даже Вове. – Вот с Вовой и договорюсь, – отмахивается Малой, – не ссы, пожалуйста, я не могу хромого котёнка бросить. Поест, вырастет, потом отпущу. Тебе в Кузьминки не отдам, ты хуёвый родитель, при всём уважении, Лёха. – Понял, – обиженно отзывается Квашонкин, но устроить котёнка понезаметней помогает. – Спасибо на добром слове, товарищ Малой. Точней, Раковских. Я тебя только по фамилии буду называть. – Хоть пидором называй, только не пали, что Киса у меня есть, – соглашается Малой, озираясь по сторонам. – Мне только Константину Викторовичу декорации показать и можно домой идти, выдержу. – Киса? – Ну надо же её как-то звать. Лёха пробивает себе фэйспалмом лоб. Всё то время, что Санёк дожидается Пушкина, он пытается не уронить Кису, которая, конечно, под толстовкой пригрелась, но лапками трогаться не перестала. Шебутная. Как сам Малой, в этом и кайф. Санёк любит кошек, себя не особо, но первый пункт перевешивает, сходство записывается плюс баллом к характеристикам Кисы. – Ну, Раковских, – Константин Викторович появляется, как всегда, неожиданно, но приятно. Если бы, блять, Киса в этот момент не решила прокатиться вниз по Саньку с помощью коготочков и царапанья, – готовы показать, что у вас по костюмам с декорациями? Репетицию вашу я завтра посмотрю. – Так точно, Константин Викторович, – Малой улыбается и, Пушкина к сцене чуть ли не протаскивая, ускоряет шаг. Одну руку всё равно к себе прижимает, чтобы Киса не пизданулась. Декорации сделаны с такой любовью, что никому не снилось. Костюмы тоже – над терновым венцом для Иешуа заебались особенно, так, что этот ебучий папье-маше в глазах стоял у всех даже во сне. Крест для того же иудейского весельчака, к слову, какой-то пидорас поставил неровно. Там ещё и гвозди фэйковые сползли, библейская, блять, картина. – Погодите секунду, – Малой придвигает к кресту поближе стул, потянувшись и встав на носочки уже на нём. Сука, вот нормального роста бог не дал, а ты ещё его сыну кресты поправляй. Ну пиздец нечестно, небесная канцелярия. Бог на богохульство реагирует незамедлительно и Саня вниз ебается столь же незамедлительно. Точнее, не так. Тут всё смотрелось бы круто в слоумо. Киса, особо сильно царапнувшая Санька в грудь, ушедший из-под ног стул, Константин Викторович, у которого реакция, блять, как у снайпера, что при анимешных очках даже странно. Но Малого за талию он ловит, еле удерживаясь – всё-таки мальчику двадцатый годик, на ручках не потаскаешь. Киса мяукает и Константин Викторович, отпустивший Санька и готовившийся попросить быть осторожнее, непонимающе смотрит на розовый нос, высунувшийся из воротника. – Раковских, это кто? – Это Киса, – виновато шепчет Саша, слезая со стула. – Я думал, вы не заметите, в вуз с животными же нельзя. У неё лапка подбита. Надо подлечить, я в общагу её хочу… – И по стульям прыгать с больной кошкой, – укоряющее цокает языком Константин Викторович, разглядывая котёнка. – Ну додумались тоже. Показали бы мне, я же не зверь. Вот что, Раковских, реквизит продемонстрируете завтра, а сейчас дуйте домой, несите кошку и устраивайте поудобней. Вечером зайду, посмотрю, как лечить. У меня в своё время тоже кот был. Давайте, бегом, вам ещё коменданта уговаривать! Малой задерживается и улыбается. Да, надо быстрей, пока никто не увидел, что он в универ котей носит, но на языке само собой рождается простое и лёгкое, влюблённое и правдивое… – Вот вы всё-таки самый лучший, Константин Викторович, как бы камень из себя не строили. – Так и сказал? – удивляется Женёк, которому по дороге до метро торжественно вручили Кису. – Ну, – подтверждает Малой, успевший стрельнуть сигарету у Эла. – Сказал. В ответ наш славный Константин Викторович, прости господи, улыбался! – Хуебался, – мрачно вздыхает Эл, но видно, что при виде Кисы потаял даже он. Сам же хотел кота. Так что в чьей комнате будет, если что, спрятан кошкоребёнок, даже сомнений не возникало. – Вова тебе за такие слова рот с мылом помоет, – смеётся негромко Женёк, почёсывая Кису за ушком. – Эл, перестань, ну правда. Даже я за Санька радуюсь, а я, между прочим, в группе риска по прыжкам в окно. Малой непонимающе косится на Женька, но ничего не говорит. Только лыбиться продолжает. Эл не выдерживает, усмехается и кивает, мол, ладно, живите. – Дайте сюда Кису, носительницу самого уебанского имени для котов во всей истории котовечества, – торжественно произносит он, у входа в метро сажая Кису себе в карман. – Я понесу. Нашей общаге всегда не хватало кошки. И этот день действительно становится поворотным – начинается эпоха Кисы, через две недели грядут большие перемены. Астрологи призывают беречь себя, влюбляться осторожней, не забывать про сессию и не бросать любимых. А ещё, блять, успешней собирать рюкзаки, с чем через две недели не справляется Малой, не справляется Долгополов и уж точно не справляется Серёжа Орлов. По той причине, что сложно собираться с зелёнкой в руках.