Общежитие маленькое, да дела великие

Собираться в дальнюю и не очень дорогу можно разными путями. Можно последовать завету древних студентов – положить в чемодан один плед и четыре бутылки водки. Плед – потому что спать на голом полу чревато для почек, печени и прочих жизненно важных органов, водку – потому что валюты надёжней ещё не придумали. Рынок не обрушается даже при конце света, держится до последнего, оплату принимают и без терминалов в самых отдалённых уголках нашей необъятной страны. Так что как минимум в финансовой яме не останешься. Портвейн тоже пойдёт, по заветам Ерофеева. Так собирался Женёк. Можно быть бережливым, аккуратным и вообще не рисковать – положить и аптечку, и вещи тёплые. И бойфренда упаковать. Лёха, конечно, упаковывается плохо, в коробку залезать собирается только после выпуска (чтобы в ней, собственно, и жить), кожанка воняет старостью, но, в целом, взять с собой даже полезно. А можно, как Малой, запихнуть в рюкзак только своё горячее сердце. Потому что рюкзака у Саши и нет. И вещей особо тоже. Из одной из любимых гавайских рубашек Киса свила гнездо, вторая совсем вытерлась, третий предмет одежды в лице шорт не особо к случаю подходил. Всё-таки честь универа защищать. Так что пришлось объявить коллективный сбор вещей для обездоленного двойника Пугачёвой. – У тебя хоть что-то есть? – раздаётся ворчливый голос Лёши, который бесцеремонно копается в шкафу Санька и думает, что если на него подольше поматериться, там непременно упомянутое "что-то" появится. Не появляется. И Лёша начинает закипать со звуками злого советского чайника. – У меня есть честь, совесть и роскошные волосы, Лёх, – отзывается невозмутимо Саша, который по-турецки сидит на краю кровати и играется с Кисой. Та за две недели своего проживания в общаге подросла на всеобщем подкармливании, окрепла, превратилась во вполне себе уверенный комочек пуха и теперь уверенно кусала пальцы всех, кто её гладил. Исключение составляло четыре человека – Константин Викторович, который ей лично лапку перевязывал под взволнованное дыхание Саши над ухом, сам Саша, таскавший пострадавшей корм и убаюкивающий на руках, Серёжа, с первого взгляда влюбившийся в тайную обитательницу села Мало-Долгополовка и Эл, который во избежание доёбов периодически держал Кису в комнате у себя. Комнаты старост не шмонают. Даже если оттуда изредка слышится вопль «блять, она поймала мышь, а у нас нет мышей, Эл, куда теперь труп девать». – Нет у тебя чести и совести, – качает головой Квашонкин, скептически уперев руки в боки. – Вот почему мой Санёчек нормально собирается, а у тебя всё через жопу идёт? – Потому что твой Санёчек половину комнаты с собой взял, – незамедлительно парирует Малой, тыкая Кису в носик. Та тихонько пищит и фырчит, но хозяина не трогает. – А я минималист. Лёша, блять, я ж тебя попросил только помочь мне костюм на спектакль найти, а ты тут полную ревизию устроил. Ревизор, блять. Или Ревизорро, ты на Летучую похож больше, чем на Гоголя. – Имею право. – Схуяли? – С того хуя, – Лёха разворачивается передом к Малому и состраивает крайне довольное ебало, – что у меня здесь любовь всей жизни обретается. Что, Малой, скажешь Саше, что меня выгнал? Доведёшь человека до слёз? – Вот ты сука, – обречённо произносит Малой, зарываясь носом в подушку. – Теперь ты вообще на комендантский час забьёшь и будешь тут двадцать четыре часа в сутки Долгополова ебать? – Буду, – подтверждает Лёша с всё тем же лицом, захлопывая шкаф. – Да не ссы, всего пару месяцев потерпеть осталось. Потом мы окончательно решим квартирный вопрос, я выпущусь, получу этот диплом сраный и Санька к себе перевезу. На работу устроюсь, буду как человек выглядеть. Пиздюков истории учить. Вообще всё заебись будет, Малой. – Звучит как картина мечты, – пожимает плечами Саша, улыбаясь против воли, – ты аж светишься весь, Ромео недоделанный. А кто мне затирал, что согласен только на традиционное счастье с Ксю? – Так это когда было, – отмахивается Квашонкин, приземляясь рядом с Малым и Кисой и действительно, сияя, как лампочка Ильича. – Сейчас я согласен на то, чтобы мне Санёк в ухо по утрам орал, что кураги хочет и кроликов завести. Я ж его люблю. – Он тебя тоже любит, – вздыхает Саша, – он мне все уши прожжужал, какой ты молодец. Вот слышу «ой, Лёша…» и понимаю, сейчас лекция на полчаса как минимум, как ты там его за кузьминским маком целовал, как ты одеваешься отвратительно… – Я нормально одеваюсь, Сань. – Как дальтоник. – Нормальный серый костюм, чё ты. С учётом того, что на Лёше цыплячье-жёлтая толстовка, заявление выглядит вдвойне смешным. Впрочем, муж и жена – одна сатана, потому что Долгополов в комнату заваливается в тёмно-синей рубашке со снеговиками и надписями «Merry Christmas». В мае. Ну хуй с ним, Малой привык не задавать лишних вопросов. – Я заебался, – с порога заявляет Саша, с видом умирающего лебедя падая на расшатанный стул. – Мы тут все, – замечает Лёша, целуя Сашу в макушку с какой-то космической скоростью. – Чего случилось, жемчужина моя? – Я провёл в комнате с Васей и Женей минут пятнадцать, – отзывается вмиг подобревший Санёчек, – и там можно было камеру пыток устраивать. Предложение для тебя, нацистик мой Лёшенька. – Ценю, – лыбится Квашонкин, перегнувшись через спинку стула, и, как псина любвеобильная, пытаясь урвать поцелуй. Не получается. Но Лёха не отчаивается. – Чего там, всё настолько напряжено? – Они друг другу улыбаются, как на рекламе голливудской стоматологии, – кивает Долгополов, поджав ноги под себя. – И вот в таких случаях нужно либо поебаться, либо подраться, но они продолжают делать вид… – Что ничего не произошло, – заканчивает Малой, спустив Кису с рук. Та идёт гулять по полу и обнюхивать ботинки Долгополова. – Ага, понял. Серёжа там? – Там, где ему ещё быть, – Лёха почему-то отвечает заместо своего мужа, чем вызывает возмущённое «кхем». – Ну, в плане, он же от них двоих не отходит. Чувствует, видимо, что опасно. Вот я и сказал, бля, Сань, я тебя не перебивал, не пинайся! – Началось, – стонет Малой, отворачиваясь к стенке. – Брачные игры семьи Квашонкиных. Дайте я хоть выйду. – Скоро и ты, брат мой, своего Пушкина выебешь, не переживай, – обещает Лёша, пытающийся пальцами добраться до рёбер благоверного и устроить то ли пытку щекоткой, то ли раздевание и съёмку порно-версии спектакля прямо здесь. Азазелло ебёт кота Бегемота, канон. – У вас же всё ладится. – Мы с ним эти две недели чудесно провели, да, – улыбается мечтательно Саша, не поворачиваясь. Судя по мычанию Долгополова, эти двое там активно целуются, картина не то чтобы рекомендованная к просмотру. – Ну блин, а как ещё? Он уже меня и слушает внимательно, и по фамилии почти не называет. И ещё сказал, что у меня талантов полон… – Рот? – Квашонкин, сука! В комнате Васи и Жени атмосфера действительно царит напряжённая. Молнии в воздухе не мечутся исключительно из-за цен на электричество в России. Так бы искорки всю комнату заполонили. А без них в открытую искрил только Серёжа с флакончиком зелёнки в руках. По той причине, что авантюрист в этот раз проснулся в душеньке у Васи. Нет, с местными обитателями он не дрался. Но попробовать перелезть через забор вуза, чтобы дорогу до входа срезать – пожалуйста. В итоге пидорахнуться, порвать куртку в двух местах, поцарапаться, но зато успеть на пару. – Женёчек, скажи мне честно, – просит Орлов, наклонившись ближе к своему морщащемуся от зелёнки возлюбленному, – он всегда был таким шибанутым? Вот мы с тобой уезжаем, как он один останется? Женёк пожимает плечами и закуривает, выпуская дым в окно для обмана пожарной сигнализации. Уезжать от Васи ему, конечно, не хочется, ещё меньше хочется ехать в одном купе с Серёжей, но выбирать как-то не пришлось. Остаётся только продолжать улыбаться. – Ты тут больше на детсадовца похож, – Медведев улыбается, демонстративно смотря только на Серёжу, и перехватывает его руку. – Всё, бля, Орлов, кончай. Щиплется же. – Потерпишь, – Серёжа последний раз прижимает ватку к ссадине на щеке Васи. – Вась, вот ты волосы потерял и ум вместе с ними. На рельсы не лезешь, так через заборы прыгаешь, да? Ну балда же. Не езди нас провожать, а то вдруг у тебя мания. – Играть в Анну? – Каренину? – Ну типа. Женёк улыбается и качает головой. Он, может, и непонятно на каких правах рядом находится, но прыгнуть второй раз на рельсы Васе не даст. И рисковать собой в обнимку с заборами – тоже. Всё-таки врать разрешается только посторонним, себя не обманешь. – Женёк, у тебя с вещами как? – интересуется Серёжа, подняв голову. И улыбка добрейшая, и беспокойство в глазах – ну хуй поймёшь, с чего такая любовь великая взялась к разлучнику в честном лице Сидорова. – Хоть тёплое что-то взял? – Взял, – Женя кивает и улыбается ещё шире, чем Серёжа. Кто кого переиграет и уничтожит. Даром что от маэстро у Серёжи только умение прогуливаться, а у Женька умение ловить дешёвок за руку. – Сорок градусов тепла. – Наш человек! – одобрительно восклицает Орлов и хлопает Женька по коленке. Ладонь у него тёплая и большая, и Женёк на секунду теряется. Можно принять за флирт, но это ж Серёга. Порядочный человек. Если он тебя не потрогал за первые две минуты знакомства, значит, ты либо прокажённый, либо мудак. Вася ничего не говорит, только глаза закатывает. Волосы у него ещё не отросли, пушок да и всё. Коротенький, бери да ерошь. Если имеешь на это право. Женёк вот тварь дрожащая. – Вы оба, – Вася переводит уставший взгляд с Женька на Серёжу, – пропащие алкоголики. Я понимаю, что мне сейчас билет придётся брать и с вами переться. Серёжа смеётся, Женя курит и думает, когда бы в окно выпрыгнуть, чтобы не как Вася, царапинами отделаться, а сразу в блинчик. Блинчик. Некстати есть хотеться начинает, но Женёк со своей ролью Иешуа может только из одного хлебушка несколько сделать. А нет даже и одного. На вокзале, как и всегда, шумно, несмотря на то, что на дворе уже почти ночь. По крайней мере, небо стремительно чернеет. Густое, красивое. Малой запрокидывает голову и улыбается – ему подозрительно и поразительно хорошо. Рядом идёт Константин Викторович, который с усмешкой косится на метр с кепкой чистой радости – и Малой начинает нести всё, что в голову придёт. Всё равно Пушкин в отдельном купе поедет. Успеет тишиной насладиться, а пока пусть вслушивается. – Я наших обзвонил, – Саша тараторит, чуть ли не приплясывая на каждом шагу, – и обписал, и… – И нету такого слова, Александр, – миролюбиво замечает Пушкин, и даже старенький чемодан у него равномерно постукивает колёсиками об асфальт, упорядоченно. – Ну? – И написал, да, – исправляется Малой, – в общем, они все должны быть вовремя. Вова с Элом уже приехали, Ксюша с Ясей, насколько я понял, тоже на перроне стоят… – А Квашонкин решил, что точность – вежливость королей, а он человек из народа, – вздыхает Пушкин, предупреждая продолжение фразы. – Я вас понял. Хорошо, пойдёмте посмотрим на ваших красавцев. Реквизит на ком? – На Вове, – Малой даже секундочку не сомневается перед ответом, – он обещал, что всё в целости и сохранности будет. Что там осталось в целости и сохранности, непонятно, но собравшиеся достаточно обнадёживающе улыбаются. Вова, Эл, обеспокоенно поправляющий шарф Бухарова – вечерами ещё холодно, Ксюша и Яся, держащиеся за руки... и, собственно, всё. Остальные в пути. – Константин Викторович, здрасьте, – Яся салютует подошедшим зажжённой сигаретой, улыбаясь, как звезда экрана первой величины, что с её главной ролью от истины недалеко, – Санёк, привет. Мы рано? Просто Ксюша переживала, что опоздаем, вот мы и приехали аж за час. А тут уже эти сидят. – Эти, – Эл фыркает, притворно закатив глаза на Ясю, – между прочим, ответственные люди. Мы за полтора приехали, потому что выпить привокзальный кофе – это почти традиция. – Ты же даже не с нами, – Вова усмехается, и Малой точно видит боковым зрением, как рука Бухарова скользит по бедру Эла. Ну как же не понежничать перед несколькими днями разлуки. – Тебе-то зачем пить? – Я приеду на второй день фестиваля, говорил же, – устало поясняет Эл, стряхивая пепел с сигареты куда-то в сторону и улыбаясь, – отдельным поездом. Меня деканат припряг на дополнительную работу, чтоб им всем там гореть в аду. Успокойся, я своих не бросаю, тем более когда они рукописи творят на сцене. Не пропущу. – Гляди, – шепчет Малому на ухо Ксюха, ткнув локтём в бок, пока товарищи старосты о чём-то своём болтать продолжают, – втроём сюда идут. Вася посредине, как королева. Вася, Женя и Серёжа действительно подходят. Как упрощённая версия заставки к «Сексу в большом городе». Женёк чёрт пойми в чём, Серёга в смешной шапке и Вася… Вася. Облагороженный скинхед в лиловой кепочке. И с сигаретой, плотно зажатой меж зубов – видимо, если хоть на секунду её изо рта высунет, то наговорит всякого по поводу сложившегося многоугольника, а таких страстей не выдержит ни сердце любого из присутствующих, ни вокзал. Распределение вещей у своеобразной триады тоже своеобразное. Серёга тащит рюкзак Женька, Вася – чемодан Серёги, Женёк не тащит ничего, видимо, с получением статуса сына божьего избавившись от такой необходимости. – Не, ну Квашонкин запизделся, – слышится аж с другого конца вокзала, – Россия – это я. Я стопроцентно русский, а он позер просто. Смех настигает всех и каждого – особенно Ксюху, которая виснет у Малого на плече и давится хихиканьем. Хорошо, что Лёши тут нет, а то обидится, расплачется и уйдёт. Придётся стишками про божью коровку утешать. – Орлов, а вы не боитесь, что чувства Алексея оскорбите? – интересуется Пушкин, когда честная компания подходит ближе. Серёга только солнечно улыбается и разводит руками, при этом едва не сшибая Женька под ближайший поезд. Женёк не против, но как-нибудь в другой раз. – Так его ж тут нет, Константин Викторович. – И то верно, – соглашается Пушкин, подтянув к себе за плечо Сашу. – Александр, душа моя, а напишите отсутствующим, а? Нам их ждать вообще не с руки. От обращения «душа моя» Малой впадает в ступор секунд на десять. Через полчаса товарищи театралы расходятся по парочкам – кому прощаться надо, кому обсуждать сценарий. Лёша с Гариком вон о чём-то активно спорят – видимо, где именно Лёша проебал Долгополова, потому что его на платформе нет. Идрак молча стоит в стороне и слушает. Идрак вообще замечательно умеет молчать, из всех фраз, сказанных им в компании за годы знакомства, можно нарезки делать. Короткие. Серёжа приобнимает Женька и Васю за плечи, о чём-то активно распространяясь. Женя и Вася демонстративно смотрят в разные стороны и мечтают о том, чтобы это наконец-то закончилось. Но из Серёжиной хватки не вырваться – Малой мысленно хихикает, думая, что со стороны это выглядит, как будто Орлов уже окончил педагогический и на новой работе мирит двух поссорившихся учеников. Хотя весёлого мало, конечно. Константин Викторович в стороне негромко общается с кем-то по телефону. Малой по обрывкам фраз не может понять, с кем – вроде, по тону и "да не переживай, я просто так спросил, ты же меня знаешь", с другом (если у Пушкина вообще есть друзья) но вслушиваться решает во что-нибудь другое. В воркование Вовы с Элом, например. Хотя они слишком далеко встали. Спрятались, умники. Ладно, пусть милуются, пока могут. – Ну чего ты? – ласково интересуется Эл, когда Вова в очередной раз проводит по его макушке и массирует чувствительное местечко за ухом. – Ну чего я тебе, кот? – Кот, – соглашается Вова, улыбаясь как-то растерянно. – Ты знаешь, я вдруг понял, что мы всегда вместе ездили. Ну всюду. А теперь ты тут остаёшься, а я еду. – Так я присоединюсь скоро, – Эл вздыхает и оборачивается по сторонам. Нет, слишком много глаз. Не поцелуешь. А хотелось бы, чтобы всю дурь из беспокойной любимой головы выбить. – Всё равно. Предчувствие у меня. Эл закатывает глаза и треплет Вову по спине. Ему самому неспокойно, потому что следить за своими оболтусами они привыкли вдвоём, но он же сильный, он виду не подаёт. – Вов, ты «Битву Экстрасенсов» пересмотрел? Предчувствие у него. Перестань, ну. Всё хорошо пройдёт. И выступите вы лучше всех, я из зала подтвержу. – А если зрителям не понравится? – Отпизжу их за гаражами, нашёл проблему. Ты знаешь, я могу. Вова хохочет и кивает часто-часто. Может, и правда не стоит волноваться. Волнуется только земля под ногами Долгополова, который влетает на поезд за минуту до отправления. Прямо в объятия Лёхи. И сердце Саши, которого в результате путаницы с билетами селят-таки к Пушкину в одно купе.