Общежитие маленькое, да дела великие

В поездах есть своя особенная прелесть. Где вы ещё найдёте запах постиранных бог знает с чем простыней, подстаканники, так хорошо ложащиеся в руку, удары макушкой о верхнюю полку и, главное, ругань пассажиров, которую хоть в книжечку записывай, как «Смешарики» заповедовали? А по их заповедям жила половина общежития, между прочим. Без шуток. Даже коллективный просмотр устроили как-то раз, в комнате Серёги, с пивом, чем-то покрепче и неприглядней, и, конечно, печеньем. Печенье пекли Ксюша с Женьком, потому что могли. Лёха дольше всех выёбывался, что мультик детский, но сам потом ужрался в говно и ревел громче всех на серии про Биби. Только вот что делать, когда в результате чьих-то манипуляций ты оказываешься в одном купе со своим объектом воздыхания, смешарики не научили. Малому остаётся только приоткрыть рот, нахмуриться и посмотреть сначала на устало-удивлённого Константина Викторовича, потом – на подозрительно спокойного Вову, копающегося в телефоне с видом ангела, потом – на чуть погрустневшего Женька, который, судя по махинациям, оказывался в одном купе с Серёгой. Задуматься и ещё раз посмотреть на Вову. Тот невинно улыбается и вообще делает вид, что он самый милый интриган на свете. Чёрт. – Я тебе припомню, – шипит Малой. И мужу его припомнит, и всем, кто замешан, потому что Женёк бы тоже просто так не согласился. – Ну что, Александр, – вырывает Сашу от вынашивания планов о мести Пушкин, тронув кончиками пальцев за плечо, – давайте совместно. Не храпите? – Нет, – Саша торопливо качает головой. У кого из них уголки губ первее ползут вверх, не успевает уследить никто. Серёжа заносит оба рюкзака внутрь, кидает на койки и сам падает на нижнюю. У него она, родимая. У Женька, который на голову выше – верхняя и придётся корячиться, как инвалиду, но это наименьшая из проблем. Наибольшая – что, судя по сайту, больше в купе никого не будет. Не скроешься, не бухнёшь с дембелями и не спрячешься от доброго и понимающего взгляда Орлова. Женя думает, что очень сильно нагрешил в прошлой жизни. Либо убивал младенцев, либо писал плохой русский рэп. – Ты чего какой понурый? – интересуется Серёжа, подняв на унылую длинную тень в лице Сидорова глаза. Женёк спохватывается, что забыл улыбнуться. То ли от того, что услышал от Орлова слово «понурый» и на фоне заиграла балалайка, то ли просто потому, что заебался. До дрожи в пальцах, приходится убрать руки за спину. – Всё нормально, Серёг. Устал. Орлов хмурится. Его такой ответ явно не устраивает. – Весь последний месяц устал? Слушай, ты же к сессии готовишься уже после сессии. Как и я. Это Вася дохуя ответственный, у него отмазка есть, хотя он тоже ходит, как долбаёб, в стену смотрит и думает, что я не вижу. Но твою отмазку аннулирую сразу. Женёк отводит глаза и смотрит на свою верхнюю полку. В душе, на самом деле, желание всё сразу выболтать так и плещется. Серёжа же поймёт, не может не понять. И Васе не расскажет – ну, по крайней мере, в трезвом виде. Но голова думает иначе. Конфликт, блять, века, похлеще любого баттла. – Серёг, устают не только от учёбы. – Сюда тост просится, если честно. Женёк смеётся и звякает рюкзаком. Тост действительно просится. Может быть, так легче будет перенести эти восемь часов. – Выпьем, Серёг? – Вопрос риторический. За окном совсем темно, когда Женёк обнаруживает себя головой лежащим на плече Серёжи и со стопкой водки в руках. – Женёк, – Орлов, запустив пальцы в густые кудри Сидорова, улыбается довольным котом и только что не мурчит, – а я вас, удмуртов, люблю. – Удмурты тебя тоже любят, – со вздохом отзывается Женёк, думая, когда же спирт уже подействует как следует. То слишком сильно, то слишком слабо. То сосаться с лучшим другом, то ни о чём не пытаться забыть. – Не, серьёзно, – Серёжа с ловкостью самого трезвого человека на свете в очередной раз разливает (от обилия «разов» в этих словах у Женька голова идёт кругом) водку по стопкам, которые отыскались уже у него среди вещей, – ты вот сидишь, сидишь, улыбаешься, как одуванчик, а потом скажешь что-нибудь и всё, влюбляешься сразу. Вы все там такие? – Конечно, Серёг, удмурты – сверхнация, – Женя вытягивает ноги на весь остаток койки, – как якуты. Предлагаю создать содружество. – За него и выпьем, – Орлов кивает, ближе подтянув Женька к себе. Тот бы был уже совсем не против, если бы в следующую секунду Серёга не закончил фразу крайне неожиданным образом. – А ещё за то, чтобы ты перестал мне пиздеть. Женёк возмущённо приподнимает бровь. Не как Эл, конечно – у того владение бровью возведено в степень искусства – но тоже ничего так, ощутимо. – В каком плане? – Того, что ты в Васю влюблён, только еблан не заметит, вот в каком. То, как подрывается с места Сидоров, заслуживает олимпийской медали. Как минимум. Тут не пока спичка горит, тут похлеще. Как ещё головой не стукнулся. Хотя, если судить по поступкам, было в детстве что-то такое, на всю оставшуюся жизнь ударов хватило. – Серёж, это неправда. Я даже отшучиваться не буду. – Во-первых, правда, не надо лгать мне, блять, – Серёжа уверенно, но осторожно, перехватывает женино запястье, и путей к отступлению не остаётся. – Во-вторых, я знаю, что ты его поцеловал. Тогда, на дне рождения. Не спрашивай только, от кого, я всё равно не скажу. Жень, ну ты что, думаешь, что я за правду буду тебя пиздить? За правду только менты пиздят. Похож я на мента? – Не похож, – выдавливает Женя дрожащим голосом. – Совсем не похож? – Ну вообще нет. Интересно, если за стоп-кран дёрнуть, поезд остановится? Есть шанс сбежать в леса под Петроградом-с? Или уже всё, бежать-лететь некуда? – Ну и вообще, – Серёжа как-то слишком близко. И вокруг никого, а на столике водка дребезжит, и Женёк так заебался без тепла, обыкновенного, человеческого, чтобы любили, чтобы не стучаться в закрытую дверь, но нельзя, нельзя, блять, нельзя, – мы с Васей целовались, ты с Васей целовался, а я с тобой нет. Улавливаешь несправедливость? Женёк ошарашено распахивает глаза. Серёжа улыбается и улыбку эту не хочется, как раньше, пальцем стереть. Её хочется по собственным губам размазать. Может… Может, она сама размазывается по губам в следующую секунду. – Вася?.. – пытается спросить Женёк, на мгновеньице отстранившись, но без особого желания. Надо уточнить, а то совесть замучает. Серёга не изменяет, он не из таких, значит… – Ты пиздец как удивишься, – Орлов смеётся, притянув Женька ближе и проводя пальцем по рёбрам, от чего и смешно, и приятно одновременно, – но Вася не против. Он, оказывается, с того самого выпускного что-то рефлексировать пытался. Всё он прекрасно помнил. – Помнил? – Женя закашливается и вместо раздевания его приходится хлопать по спине. – Этот засранец помнил всё? – Ага, – Серёжа мягко щёлкает Женька по кончику носа. – Так что, знаешь ли, у нас интересная схема получается. Ты втрескался в Васю и, судя по тому, что сейчас навстречу подался, в меня, Вася – в меня официально, в тебя тайно, я вас, ебланов, люблю обоих. Так что, Сидоров, заебал болтать. Общажная комната при наличии связей вполне может вместить троих. Гнётся Женёк охуенно. Так, что высокий рост и ноги от ушей чудесным образом не мешают расшатывать койку славного РЖД. – Ты гимнастикой не занимался? – интересуется сдавленно Серёжа, когда Женёк легко и ненавязчиво закидывает ноги туда, куда приличные мальчики из приличных семей не закидывают. Без особых поводов. – Только одной, – Женёк хихикает и проводит языком по губам. – Я на хую вертел всё, что можно. – Схожее, знаешь, мировоззрение. – Проверим. Саша и Лёша растерянно переглядываются с Ясей и Ксюшей, когда за стенкой что-то с громким звуком разбивается, а после слышится характерный долгий вопль, явно не из-за сожаления по разбитой бутылке вызванный. Раньше подумали бы как раз на Долгополова с Квашонкиным. Но вот они, здесь сидят. В «Уно» играют с прекрасными представительницами человечества. Константин Викторович, по счастью, не слышит ничего. За любовь бы не осудил, пусть любятся, ради бога, а вот за контрабандную палёную водку – пожалуйста. – Раковских, да чего вы в уголочек жмётесь? – с усмешкой интересуется Пушкин, глядя на сидящего напротив и уже чуть придремавшего Сашу в красной толстовке. – Не бойтесь вы, я же вас не съем, выяснили за последние недели. – Да вас невозможно бояться, Константин Викторович, – зевает Малой, поджав под себя тощие ноги, – я просто спать очень хочу. К сессии в кои-то веки готовился. Устал. – Потрясающе, – Пушкин саркастически аплодирует пару раз, но глаза у него остаются фантастически тёплыми. – Вы, я смотрю, игрок. Решили всех переиграть перед тем, как отчисляться и переводиться. – Я игрок, – кивает Малой, – а это игра. Константин Викторович улыбается и ничего не говорит. Только смотрит в окно, где темным-темно и спокойно. Иногда разве что редкие домики горят огонёчками. Идиллия. – Саша, – мягко произносит Пушкин, и в душе всё плавится, как дешёвый сырок в руках, – а вы на ближайшей стоянке не хотите выйти покурить? – Хочу! – резко просыпается Малой, встрепенувшись. – А вы тоже курите? – Случается, – кивает Пушкин, пока поезд медленно тормозит. – Особенно когда стоянка полчаса. Пойдёмте, не будем время терять. Стоянка оказывается аж сорок минут, но на неё никто особо не выползает. Только Ксюша с Гариком смеются, о чём-то оживлённо болтая. – Ты не видел Квашонкина на сёрфе, – доносится до Малого с Пушкиным, – это самое жалкое зрелище в твоей жизни, Гар. Саша не удерживается и хохочет, запрокинув голову, а после стреляет зажигалку. Она у Константина Викторовича красивая, простая. Новёхонькая. У самого Малого раздолбанная и облезлая, под стать студенческой эстетике как раз. – Давайте пройдёмся? – предлагает он, показав глазами на длинный перрон. Времени точно хватит. – Ну пойдёмте, – Пушкин пожимает плечами, явно настроенный благодушно. Названия станции Саша не помнит, но это и не очень важно. Главное, что ночь действительно хорошая, а он всё больше и больше влюбляется и меньше и меньше волнуется. – Саша, – Константин Викторович смотрит на Малого поверх очков, – всё, точно переводитесь? Вопрос с семьёй решили? – Не решил, – со вздохом качает головой Саша, выпуская колечко, – я им ещё не сказал. Ну как, матери сказал. Она не против. Но и не за. – Про второго члена семьи даже не спрашиваю, – понимающе кивает Пушкин, отворачиваясь. – Вы уже взрослый мальчик, Александр, сами решать должны. Вы же говорили, что и какую-то подработку уже нашли? – Я в процессе, – Малой зябко поводит плечами. Почему-то холодно, хотя на дворе май. От зорких (нет, это не буллинг людей с очками, действительно зорких) глаз Пушкина это не укрывается. – Если вы зачихаете мне завтра, – Константин опасно понижает голос, – я вас лично прикончу, Раковских. Кто вас в Питере отыщет? Правильно, никто. Вот, держите. На плечах Саши в следующую секунду оказывается куртка, пахнущая дешёвым одеколоном и чем-то ещё, чистым и знакомым – Малой недоумевающе поднимает глаза. – А вы? – А меня никто не прикончит, – Константин Викторович улыбается, – не найдётся смельчака. Идите, не возмущайтесь, в купе отдадите. И, Раковских… Пауза длится секунды четыре, и за время неё Саша успевает передумать всё, что можно, но улыбаться не прекращает. – Вы талантливый юноша, – наконец, произносит Константин Викторович, улыбнувшись в ответ и хлопнув Малого по плечу, – всё будет хорошо. Может, придётся помучаться, но конец вас устроит. – Константин Викторович, спасибо. Вы знаете, – Саша осторожно делает шажок вперёд. Не сосаться, конечно, боже упаси. Просто обнять, потому что, если Пушкину будет неприятно, он сможет просто столкнуть его на рельсы под поезд… – Бля, ой, – вырывается у Малого, когда он смотрит за спину Константина Викторовича. Там слышится жалобный собачий скулёж, и это, вопреки ожиданиям, не Квашонкин, которого Долгополов снова на коврик выгнал. Там собака. Очаровательная беспородная собака с торчащим ухом и хвостом, закрученным в бублик. – Да ты ж моя хорошая! – Малой резко меняет траекторию и садится на одно колено рядом с обитательницей вокзала. – Да ты же моя маленькая! Ты что, потерялась, что ли? Что ты скулишь? – Раковских, а вам кошки мало? – стонет сдержанно Пушкин, но, к его чести, подходит следом. Правда, так с размаху на колени не плюхается. Людей с такой фамилией никто на колени не поставит. – Вы со всеми бездомными так сюсюкаетесь? – Она голодная, – решительно заявляет Саша, почёсывая собаку за ухом. Какой лишай, зараза к заразе не пристаёт. – Константин Викторович, стойте здесь, я сейчас. Пушкин впервые в жизни выглядит растерянным, но Сашу это уже не сильно интересует – он срывается до ближайшего ларька бегом марш. Собака тем временем начинает скулить ещё жалобней и к ногам Константина Викторовича жмётся. Знает, как брать проезжающих, не первый год на вокзале. Ларёк работает круглосуточно, что поразительно – продавщица выглядит, как типичная представительница провинциального шика, и для Санька это лучше любой модели с обложки. Осветлённые перекисью волосы вообще можно за нимб принять. – Мне для собаки что-нибудь, – с ходу заявляет Малой, и, чтобы совсем долбаёбом не выглядеть, прибавляет, – и сигареты. Любые. – А паспорт? – Да мне двадцать скоро! Полемика занимает минуты две, потом продавщица закатывает глаза и вручает Саше помятую красную пачку и парочку тёплых беляшей. Почему они и ночью тёплые – непонятно, но Малой улыбается, как солнце ясное, салютует и предлагает поцеловать продавщице руки. Та грозится выгнать его ссаными тряпками, но видно, что ей приятно. И собаке приятно – ест она, как век голодавшая. И все руки Саше облизывает. – Вы уже подружились тут, Константин Викторович? – интересуется счастливый сверх всякой меры Малой, почёсывая собаку за ухом. – Побратались, Раковских, – Пушкин мрачно косится на местную обитательницу, которая так же косится на него. За внимание Саши соперничают, видимо. – Только что не расцеловались. Давайте кормите и пойдёмте, до поезда пять минут осталось. – Да ладно вам, – Саша улыбается и поднимает кристально честные глаза, – зато мы помогли тому, кто в этом нуждается. Без любви никто не может – ни люди, ни собаки. Легендарное зрелище – растерянный Пушкин – повторяется во второй раз. Малой, проспавший до утра, как убитый, не знает, что Константин Викторович с этими словами в голове до этого же самого утра мучается.