Общежитие маленькое, да дела великие

Вокзал встречает свежестью, ветром и запахом чего-то непонятного и яркого. Заспанность сгоняет только так, и даже Серёжа, который, почему-то, очень недовольно и сонно кутается в шарф, просыпается потихоньку. Возможно, потому, что рядом светится довольное лицо Жени, который приплясывал бы на ходу, если бы слегка не прихрамывал – видимо, Иисус на Голгофу пойдёт как минимум нетвёрдо. – Женёк, а лицо попроще? – интересуется Идрак, глядя злым голодным котом. Видимо, недолюбили. Гарик всегда всю ночь с Ксюхой болтал, понятно, что не до бойфренда. Надо было все выпуски «Фабрики звёзд» обсудить. И то, какой Квашонкин чмошник, потому что это еженедельная рубрика. Пора разбираться в Лёшиных косяках. Ведущий – Саша Долгополов. Постоянные участники – Гарик Оганисян, лучший друг обсуждаемого, Ксения Севастьянова, бывшая жена приговорённого, Александр Малой, доводимый до слёз упомянутым Алексеем. Приглашённые гости – вариативно. – А какое лицо? – Женёк невинно хлопает глазами и улыбается. – Вот это вот…, –Идрак начинает было монолог, но Гарик опережает, за руку перехватывает и улыбается ещё шире. Чертовски красив, как сказал про него Саша Долгополов когда-то, и остаётся только растаять, фыркнуть и идти рядышком. – Ты нашего будущего Иисуса не оскорбляй, – Гарик улыбается и за спиной Идрака даёт пять Женьку. Сразу понял, чем там эти двое занимались. Наконец-то Серёжа крест целовал. Вспомнил баптистское прошлое. – А то воду не в вино превратит, а в сливки. – Превращу, – Женёк облизывается, видать, губы пересохли, – в сливки. Саша, который Малой, он же спаситель бездомных животных, он же обладатель самых встрёпанных волос на Диком Западе, хохочет и задирает голову к небу. Город, который вроде как должен на них сразу дождём пролиться, неожиданно ласкает тусклым, но тёплым солнцем. И задерживается зайчиком на носу Малого. – Константин Викторович, –Саша оборачивается и повышает весёлый голос, – а вы чего отстаёте? Догоняйте! Нам долго ехать? А куда ехать? А во сколько начало? А на размещение сколько? – Господи, Александр, – Пушкин возводит очи доле, – вопросов поменьше, я вас прошу Булгаковым. Успеем. Не мельтешите. Саша на секунду куксится, но тут же снова улыбается и лезет уже к Лёхе – попросить сигарету. Лёха сонно кивает и даёт ему на растерзание всю пачку сразу. Вова, наблюдая за этой картиной, только улыбается, поправляет рюкзак на плечах и идёт в самом конце, чтобы никто не отстал ни дай бог. Крайний раз они здесь были с Элом. За руку уезжали. Ехать до места, которое им предоставили под обитель и репетиции, оказывается, минут сорок – Яся, хихикая, фоткает задремавшего в метро Лёшу, видимо, сохраняя в веках и архивах. На фотоаппарат Ксюши, естественно. Ксюша вообще многое снимала каждый раз, куда бы они не выбрались. Там и целующиеся Саша с Лёшей на набережной Москвы-реки в пять утра, и Яся, плетущая веночек из одуванчиков Васе, который смеётся и заслоняет камеру рукой, и Женёк, курящий и красиво смотрящий с балкона в небо, и Вова, возящийся с Кисой. Ксюша помнит каждый кадр. И все распечатывает, складывает в отдельный альбом. Потом отдаст. Когда они все выпустятся и начнётся новая жизнь. – Александр, – раздаётся над ухом Малого, и он чуть не подпрыгивает, сшибая рюкзаком какую-то бабушку. Та недовольно обзывает Сашу «собакой западной», но Малой уже не слышит, только смотрит с улыбкой на Константина Викторовича. – Мне с вами надо поговорить перед репетицией. – С вами я могу говорить не только после репетиции, –пытается неловко скаламбурить Саша, чем вызывает обречённый стон сидящего рядом Долгополова. – Ну, то есть, да. Могу. Хорошо. Вова мрачно думает, что скоро возьмёт этих двоих и сожжёт вместо рукописей. Булгаков поймёт – он бы тоже сжёг таких немилосердно идиотски стоящих друг перед другом. Селят товарищей приезжих не в хостел, а в здание то ли школы, то ли центра творческого – на полу, со спальниками. Кроме Константина Викторовича, сопровождающим-то хостел предоставляют в лучшем виде. Но Пушкин отказывается – мол, остолопы эти без меня пропадут, я присматривать приехал, а не отдыхать. Малой, слыша это, чуть не задыхается от восторга и Ясе приходится хлопать его по спине. У остальных руки не доходят. Серёжа, как самый ответственный человек, подготовленный к любым условиям, раскладывается первым – и, едва Женёк стелится рядом, хватает его за руку и тянет на улицу. – Во-первых, я хочу посмотреть, что тут с круглосуточными и алкогольными, – улыбается Орлов, когда они оказываются вдали от посторонних глаз, за углом, где только одуванчики да тихо поскрипывающие качели, – во-вторых, тебя целовать хочу. Женя только хихикает и притворно закатывает глаза. Скромница, блять – всю шею исцеловал, изметил, как кошка-собственница, а теперь ресничками дёргает. И одуванчик пушистый срывает, будто сам на него не похож. Ну какой артист пропадает, а! – Серёжа-Серёжа, – Женя мурлычет, льнёт, и такой красивый, такой родной, что у Серёжи сердце щемит, – а если мы на репетицию опоздаем? – Да бля, – Орлов дует на одуванчик, из-за чего пушинки застревают у Сидорова в волосах, – ты сам же все реплики знаешь. А у меня что? Так. Мелочи. Выучу. – Левий Матвей – не мелочи, – Женя строго хмурится, но чихает, как котёнок, и Серёжа смеётся, сгребая его в охапку, – это целый апостол. Орлов хмыкает и приподнимает Женька над асфальтом, не слушая возмущений. Саша критически смотрит на открывшийся перед ним зал – ну неплохой. В школе, куда их поселили, отыскалась-таки сцена. Репетировать можно. Все ещё разбираются, только они с Константином Викторовичем в пустом зале стоят. – Так о чём вы поговорить хотели? – интересуется Малой, вытянувшись слегка. Чтобы не совсем снизу глядеть, а то неудобно. – Знаете, Саша, вы неожиданно мудрую вещь сказали в поезде, – Пушкин поправляет очки, неожиданно не смотря Саньку в глаза. – Какую? – Про любовь. Но я не об этом, просто отметил, что вы интеллектуально растёте. Открытие и ваше выступление завтра, вы сегодня вечером не хотите по центру прогуляться? – Хочу! – бойко отзывается Саша, решив подтекстов не искать. – Сразу после репетиции пойдёмте? Константин Викторович кивает, подозрительно растерянный. Малой не эксперт в области человеческих чувств, но ему кажется, что что-то не так. Что именно, не разобрать, но Пушкин точно взволнован. Интересно, чем. Спектаклем, что ли? Версия отменяется – репетиция проходит как по маслу. Яся в платье Маргариты неотразима, они с Ксюшей даже успели навертеть ей локоны, чтобы всё по канону было, и Тринадцатко остаётся только блистать, Вова с такой болезненной любовью на неё смотрит, что сразу понятно – Мастер, троица в виде Коровьева, Азазелло и Бегемота работает безукоризненно, даром что Гарик, Лёха и Саша чуть ли не в единый организм слились, а Идрак, хоть его Воландом и сложно представить, справляется на ура со своей молчаливостью и умением тянуть слова и паузы перед ними. Остальные тоже хороши – но остальные не общажные, Малой их любить всем сердцем не может. А вот чуть не расплакаться на римских сценах – вполне. Слишком много искренности у Женька. И неподдельной веры в собственные слова – тоже. – Ребята, –под конец репетиции выдавливает Саша, когда ему уже не надо играть глубоко партийного сумасшедшего поэта, – это было нечто. Я вами горжусь, ребят. Завтра в полную силу сделаете? – А сейчас мы что делали? – интересуется Серёжа с улыбкой, хлопнув Малого по плечу. – Да не ссы, Санёк. Сделаем. Константин Викторович, как вам? – Молодцы, – кивает Пушкин, и на лице у него ни грамма сарказма. – Молодцы и всё? – Долгополов нервно прикусывает губу. Видно, маниакальная фаза. Нервничает больше обычного. И кот у него нервный получается, быстрый, шальной. – Совсем молодцы, – успокаивает его Ксюха, проведя ладонью по затянутой в рубашку спине. – Просто Константин Викторович не перехвалить нас хочет, чтобы завтра выложились. Правда же, Константин Викторович? Пушкин только кивает. Снова. И на прогулке – тоже кивает. Вечерний Петроград красивый, тёплый неожиданно, и у Грибоедовского канала людей не так много. Саша трещит обо всём подряд, сжимая в руках купленную шаверму, и делает вид, что совсем не волнуется, но на деле чуть ли не в канал нырнуть освежиться хочет. Завтра показ. Пушкин молчит. Вокруг незнакомый город. Его цитату оценили… – Саша, – мягко произносит Константин Викторович, глядя на то, как нервно Малой откусывает от злосчастной уличной еды, – перестаньте. Вы трясётесь весь. Я вас вызвал не на ковёр, просто поговорить. – А о чём? Малой отзывается, пока стягивает рюкзачок с плечей. Остатки шаурмы хочет убрать туда, потому что есть уже невмоготу. Но молния заедает и не открывается, сука такая, как бы Санёк не бился. В следующую секунду ладони Пушкина накрывают его собственные. – Саша, давайте я, – Константин Викторович ловко вынимает застрявшую в молнии ткань своими длиннющими пальцами, –вы не дёргайтесь. Я просто хотел сказать, что знаю, о чём вы думаете. Малой выпускает рюкзак из рук и нервно сглатывает. Доигрался, блять. Сейчас его отошьют и можно будет поиграть в бедную Лизу, как у Карамзина. – Знаете, Саша, – Пушкин берёт рюкзак Малого в руки, глядя на канал и дерущихся над ним чаек, – бывает так, что студенты влюбляются в преподавателей. Ну вот так бывает, случается и ничего с этим не поделать. А преподаватели и рады были бы ответить, но им этика не позволяет. Или увольнение. И остаётся обоим молчать и думать, что ничего не получится. Так обычно и происходит, и всё проходит, и всё зарастает со временем. Но студенты могут перевестись в другой вуз и тогда они не будут студентами именно этих преподавателей. Просто студентами. Чайки как кричат, слышите? Простите, отвлёкся. Сложно историю рассказывать. Так вот, тогда им ничего не мешает. Но если и преподаватель, и студент вытерпят. Без поцелуев, без связей, просто с мыслью, что всё может измениться. Потому что без заботы, в самом деле, никто не может жить. Вы в этой истории начали вчерашней фразой новую главу. – Константин Викторович, –Саша моргает пару раз, а после улыбается. На сердце всё делает огромнющий кульбит, и к глазам от неожиданности подступают слёзы, – я готов ждать. Я всё понял. Остаток вечера они гуляют молча. Бок о бок. Ничем не выделяются, ничем не вызывают осуждения гомофобно настроенных представителей маргинального класса. Только пальцами соприкасаются случайно, когда Константин Викторович отдаёт рюкзак Саше. Эл, сидящий на подоконнике, закуривает и улыбается в пустоту, прижимая к уху телефонную трубку. Конечно, не дома уже. У него поезд через два часа, стоит на вокзале и дождаться, так что курит он в туалете привокзального «Мака». Надо свои места знать, где не штрафуют. А Вова всегда отвечает на звонки. – Здравствуй, – мягко вырывается, стоит Бухарову снять трубку. – Здравствуй, – звучит усталое, но любящее, с другой стороны. Они пару секунд молчат. Традиционный ритуал, по-другому не начинают. Представляют лица друг друга и становится легче. – Как ты? Как репетиция? – интересуется в конце концов Эл, прикрыв глаза. Он первый раз за день курит. Второй, ладно. Первый был рядом с Васей, который с возмутительно счастливым лицом слушал голосовые и видео-кружочки в телеграме от Жени с Серёжей. Но это не считалось, надо было курить быстро и не расслабляться. – Прекрасно, – Вова на несколько секунд замолкает, – у нас тут пиздец. Саша с Лёшей расстались. Эл осекается, быстро приподняв веки. – Расстались? Не поссорились, прям расстались? – Прям, – Вова отнимает трубку от уха, и у него на заднем плане слышатся заглушённые крики, – прям. Навстречу возвращающимся Константину Викторовичу и Саше вылетает прежде всего другой Саша. Взмыленный, с шапкой набекрень. И зарёванный, судя по всему – как же иначе. За ним вылетает Лёха – впервые не с целью успокоить. Тоже взбешённый, как питбуль какой. Хотя ладно, какой он питбуль. Беспородный. – Ты, сука, меня заебал! – Долгополов разворачивается со слезами на глазах и что-то роняет на пол. Не видно, что. – Заебал, Лёх! – Ну извини, Сашечка, – у Квашонкина только что вена на лбу не пульсирует, – что не всегда могу разбираться в твоих этих заморочках! Саша давится возмущением и, кажется, у него лёгкие сейчас разорвутся. Не может такое маленькое тельце так активно кричать. – Заморочках? Да блять, Лёх, я ж тебе сказал! Сегодня диагноз пришёл! Ты вообще поддержать меня не хочешь, сказать, мол, Сашечка, как мне жаль, что у тебя биполярку диагностировали? – Да я хочу, – Лёха давится в ответ, и даже шага вперёд сделать не пытается, ему орать куда проще, видимо, долбаёбу, – я хочу, но ты ж мне не сказал! Ты мне лично не сказал! Почему я лично о такой хуйне не узнаю? Почему от третьих лиц, Саш, ты мне не веришь, что ли? – Раз уж ты всё равно узнал, мог бы и сказать, – у Долгополова слёзы катятся уже в открытую, – а вообще не сказал сразу тебе, а к Ксюхе пошёл, оттого, блять, что для тебя это всё хуйня, Лёх. Хуйня и заморочки. Тебе надо, чтоб всё по-простому было, а я, сука, сложный и с крышей поехавшей. – Да, хуйня, – Лёша теряется на пару секунд, трёт пальцами переносицу, – потому что я не понимаю, что с тобой происходит, блять, и почему ты до этого делал вид, что всё хорошо. Ты же давно подозревал, что у тебя эта… как её, биполярка? – Давно, –Долгополов злобно кривит губы, – только при тебе даже во время депрессивных весёлого корчить старался, чтобы, блять, тебе с этим не разбираться. Не мог довериться человеку, у которого, сука, с детства убеждение, что все психические расстройства – так, мелочь, лечатся физическим, сука, трудом. – То есть не доверял? – Лёха растерянно моргает. – Саш? – То есть не доверял, –Долгополов отворачивается и зажимает рот рукой. – Расстались, – эхом повторяет Вова, прижав телефон обратно к уху. – Саша решил, что для Лёхи не подходит весь такой больной, Лёха решил, что если человек сразу всю правду не рассказал, то и не надо ему такого отсутствия честности. – Блять, – мрачно произносит Эл, выбрасывая сигарету и идя в сторону перрона, – меня день не было и вы уже хуйню эдакую начали.