Общежитие маленькое, да дела великие

На кухнях в пять утра собираются обыкновенно лучшие люди. Преисполненные в познании, видевшие жизнь со всех сторон, влюблённые уже не в кого-то, а в себя в первую очередь, любящие умные разговоры, знающие, где лежит кофе и куда насыпать сахар, чтобы эффект был получше, чем от кокаина. В приютившей их школе кухня нашлась. И бывшие на ней подходили под все описания – Женёк и Яся. Женёк, что-то напевая себе под нос и покачиваясь в такт воображаемой музыке, ставил чайник на газовую плиту и рассыпал растворимый кофе по кружкам, Яся, вытянув ноги, резала колбасу на бутерброды. Она прекрасно знала, что максимум, что додумаются взять эти оболтусы – бичпакеты, а на них особо не сыграешь премьеру, так что они ночью с Женечкой и Идраком смотались до ближайшего круглосуточного. И теперь в их распоряжении был обычный рацион советского человека – хлеб, колбаса и водка с пряниками. Хлеб с колбасой надо было израсходовать сейчас, водка оставалась на вечер, пряники захотел Идрак, заявив, что, может, хоть так окончательно станет русским и получит гражданство. Женя как раз особенно жизнерадостно бахнул чайником, когда на фоне в такт, ровнёхонько, бахнула дверь. Яся поморщилась от столь сильной звуковой атаки, но улыбнулась – в следующую секунду на кухню залетел Эл с рюкзаком наперевес. Видно, что человек только с поезда – на щеке чуть ли не отпечаток подушки светится. – Какие люди без охраны! – Яся улыбается, помахав рукой с зажатым в ней ножом. Выглядит слегка устрашающе. – Ты чего так рано? – интересуется Женёк, обернувшись. Волосы у него ореолом стоят, видно, чья-то рука с утра уже успела взлохматить. – У тебя же поезд только вечером должен был придти. – А пришёл в пять утра, – зевает Эл, плюхнувшись на ближайший стул. – Я билеты поменял за десять минут. Понял, что у вас тут пиздец, мой муж умрёт от волнения перед сценой, два дебила сцепились, каждую пятницу одно и то же, а я сам приехал решать проблемы. – И на свадьбу, – хмыкает Женёк, доставая третью кружку. – На твою? – непонимающе выгибает бровь Эл, стащив бутерброд у Яси из-под носу. – Так я про тебя знаю, Вася все уши прожжужал, поздравляю. – Не, – Женёк смеётся и выглядит, как самое счастливое существо на свете, – на Малого. Он всё, поговорил. Признался. Точней, ему признались. Эл несколько секунд тупит, смотря в одну точку, а потом улыбается в ответ, не пряча растроганности в глазах. Малого он с первых дней взял под крыло. Даже несмотря на то, что срались они пару раз едва ли не до убийства и уголовок. И сейчас с деканатом договаривался, чтобы отчислился ребёнок этот и перевёлся как можно быстрее, именно Эл. По обыкновению, не афишируя. – Ну прекрасно, – Эл кивает и выдыхает с видимым облегчением, – хоть кто-то не Ковалем заделался, а хэппи-энд получил, а то нам второго Димы не надо. Несколько секунд все молчат. На языке одновременно приятно и горько – с одной стороны, главные несчастные влюблённые получили-таки счастье по небесному талончику. Малой – за смелость, любовь к обездоленным (а Пушкин, как не строил из себя взрослого и независимого, избалованного одиночеством, к ним тоже относился) и способность влюблять в себя какой-то очаровательной честностью, Женёк – за терпение, странную свою улыбку и не меньшую храбрость. Ну и за парикмахерское искусство. А с другой стороны, главженатые покинули свой пост. Мужики не плачут. Ну не плачут настоящие русские мужики – так Лёху учили и Кузьминки, и брат, и отец, и прошлое. Они максимум утирают скупую слезу от фронтовых песен воевавших дедов, на этом лимит на слёзы заканчивается. А он, дурак, всю ночь ревел Ксюхе в плечо. – Лёшка, – шептала Ксю, обвивая тёплыми, гладящими (но не Сашкиными, сука, не Сашкиными) руками его лицо, – ты чего, дурачок? Это же не в первый раз. – Нет, Ксюх, – Квашонкин, давясь чем-то непонятным, горьким, непривычным, дурацким совсем, мотал коротко стриженной головой, которую так любил своими детскими пальчиками гладить Саша, – нет, это навсегда. Тут уже не исправишься. – Лёш, Лёша, – испуганно звала Ксюша, но её совершенно не слышали, – ну вы не в первый раз ссоритесь. Он перебесится. Ты извинишься. Лёш. Ксю не соврала бы, скажи, что это была самая страшная ночь в её жизни – она никогда не видела Квашонкина плачущим. Как не старалась. Точней, видела, но не на трезвую голову. А здесь алкоголя – ни грамма, а слёз – реки, моря почти, и все в её хрупкое, вымокшее плечо. – Он никогда, – почти захрипел Квашонкин, – никогда не говорил, что всё кончено, Ксю. И правда, не говорил. У них за три года с Сашей было многое – ссоры пересчитать никто не пытался. Но точку никогда не ставили – а сейчас Лёша точку на себе ставит, да не то что точку, крест, потому что больно ему, тяжело и плохо, потому что он ревел крайний раз в детсаду, когда машинку отобрали и про мать что-то обидное сказали, Лёха драться полез и ещё и дома от отца потом получил. А с тех пор ни-ни. Отрезало. Сегодня плачет снова – ноет всё так, как будто конечность по-живому отрезали. Санёк в него врос, был частью, воздухом был, а теперь отделился. И Лёха, плача, не понимал, он ли уже сидит рядом с Ксюшей. Квашонкин с пятого курса не плакал бы. Он бы язвительно орал, курил, бухал, как пропащий, бросался на всех – но не расплакался бы. А здесь его наизнанку выворачивало всю ночь. – Я ж его люблю, Ксюх, – вопль тогда, помнится, получился слишком откровенным, но Ксюша сдерживать не стала. – Я ж правда люблю. Я ж квартиру эту ссаную, жизнь будущую, всё спланировал, а он, блять, он не понимает, что я лучше хотел стать, Ксю, лучше…. Ксюша понимала. И понимала, что расставание сыграло хорошую роль – за двадцать один год жизни Лёхе необходимо было проплакаться. Пока на кухне с утречка обсуждаются насущные новости, Ксюша молча гладит Лёшу по волосам. Они оба не спали. Как и половина приехавших – Серёжа с Женей по понятной причине, Малой о чём-то негромко беседовал с Пушкиным, Гарик с Идраком, те, понятно, к Саньку, а про остальных Ксюха не знала. – Ты помнишь, как Сашу комары кусали? – неожиданно спрашивает осипшим голосом Лёха, покачав головой. Ксюша улыбается грустно и кивает. Они тогда все вместе ездили на «Нашествие». Машин было две, и по ним надо было распихаться – в итоге за рулём потрёпанной, взятой в аренду их боевой колесницы, сидела Ксюха, потому что у неё были права, рядом с ней красила ногти Яся, открывшая окно, чтобы сразу и сушить нанесённый лак, а на заднем сидении комплектовались Саша, Гарик, Идрак, ещё один Саша и Лёха. Когда приближался пост ГАИ, Малого спихивали под сидение, мол, здесь нет лишнего пассажира. Оказалось, что Долгополов с природной жизнью не в ладу. Его, как самого сладенького (слова Гарика, не Лёхи, честное пионерское!), нещадно кусали комары, палатка не ставилась, котелок не кипел, а волосы все выпутались в травинках и былинках. В итоге Лёха кутал его в свою пропахшую дымом куртку, потому что дым вроде как отпугивал комаров. Санёк поминутно чихал, но держался. Остаток фестиваля Лёха помнил смутно, потому что пили они, как сволочи. Малой нажрался первым, умудрился стрельнуть по сигарете у половины хэдлайнеров, уснуть в кустах пару раз и заявить на обратном пути, что к чёрту Пушкина, он будет басистом в какой-нибудь группе, трахаться направо и налево и никогда не страдать, потому что басисты якобы не страдают ни в жисть. Хорошее было время. Жаль, прошло. А вот фестиваль, хэдлайнерами которого должны были стать уже они, не прошёл – пришлось собираться у выхода вовремя. Вова, который просыпается последним, у Эла на шее виснет почти неприкрыто, шепча взволнованно на ухо. Оно конечно, у родителей дети вышли из-под контроля. Пушкин устало оглядывает коллектив. Помятые, кто-то с сигаретой, кто-то с элементами реквизита, кто-то стоит по разные концы тротуара, кто-то, наоборот, ладошками склеился. И посреди этого – Малой. Ясненький весь из себя, даром, что эпитет не от его имени образован, руками машет, о чём-то договаривается. – Эл, колдун ебучий, – доносится до Пушкина и тот непонимающе вслушивается, – ну выйди на сцену! У нас Понтия Пилата нет. – А я тебе в каком месте римский прокуратор? – Во всех! – Малой трясёт головой, и в его глазах столько напора, что даже руководителям страшно. Что руководителю поездкой, что старосте. – Ты слова знаешь, ты же на половине репетиций был, мы договаривались, что ты подменишь, если что, ну Эл, блять, мы горим, мы в пизде, человек не приехал, а ты приехал, Эл, ну! – Малой, важная роль, – неуверенно тянет Эл, покосившись на Вову, – я не вытяну. Я даже на вчерашней репетиции с вами не был, не знаю я…. – До спектакля два часа, – вмешивается Вова, тайком пожимая руку своего новоявленного римлянина, – бери в охапку Серёгу, Женька и, пока едем, прогоните. – Даже не до спектакля, – подтверждает Малой, тряхнув волосами, – а до открытия. Сделаете. Сможете. Другого пути у нас нет. Остальные как? Яся поднимает палец вверх, пока Вова показательно приобнимает её за талию. Вместе поедут. У них на сцене должна быть такая любовь, чтобы люди рыдали, надо проникнуться – Вове страшно, что не смогут, Яся уверена, что оба выложатся на полную. Ксюша, Лёша, Идрак, Гарик и Саша кивают одновременно. Свита Воланда колоритная – несмотря на то, что Саша и Лёша больше не говорят. Только смотрят друг на друга с тихой, принятой уже глубоко внутри, грустью – оба поняли, что не вернуть, но говорить об этом не собираются. Серёжа с Женей оба подмигивают Малому, утаскивая Эла в сторону. Ему ещё распинать одного из них, а второго склонять на свою сторону. Малой уверен, что ему везёт. Потому что, обернувшись, видит, с какой гордостью на него смотрит Константин Викторович, улыбается и получает ответную, тёплую, совсем не преподавательскую, и даже не отеческую улыбку – а без заботы, как говорится, и без тепла, жить нельзя. Надо набить эту фразу на ноге, что ли. Саша и Вова оба от нервов ничего не помнят – Саша не сможет сказать, кто там ещё приехал, что говорит ведущий в дурацком костюме, куда им там идти и что получат выигравшие, кроме почёта и уважения. Вокруг – старенький советский ДК, шторы дай бог на них прямо во время выступления не упадут. – Мы первые, – обречённо стонет Малой, сползая куда-то под кресло. Женёк буквально вылавливает его за шкирку. – Нам пизда. Большая, замечательная, животворящая пизда, потому что Квашонкин с Долгополовым не разговаривают, Эл только с поезда, а я ебалай. – И самый лучший режиссёр, – решительно прерывает стоны Эл, дав Малому несильный подзатыльник. – Не ссы. Прорвёмся. У нас час на подготовку, жопу поднял и вперёд. Переодеваться. Санёк застывает на несколько секунд, а после возмущённо подскакивает, уперев руки в боки. – А какого хуя ты командуешь? – А такого, – Эл хищно улыбается довольным котом, – что тебе надо было вернуть власть и уверенность. Я ж не виноват, что ты только на подъёбы ведёшься! – Не прокуратор ты, – мрачно заключает Саша, – а прокурор. Мусор, другими словами. Ладно, спасибо, Эл. Пошли. Вову успокоишь другими методами. Вова успокаивается поцелуем в лоб и парой стопок – Эл решает применить только первое, гладя чужие ладони. – Эй, в глаза смотри, – негромко просит он, – ты молодчинка. Вытащишь этот цирк. Надо было тебя в постели тоже мастером называть. – Пошёл ты, – слабо улыбается Вова, уже переодетый в больничную пижаму. Занавесы всегда открываются слишком долго. Вы уже стоите, все на взводе, только что не задыхаетесь, утирая пот, а занавес медлит, медлит, и хуй вы что с эти сделаете. – Значит, так, – увещевает Малой громким шёпотом, собрав всех в кружочек, – мы молодцы. Даже так, мы охуенные. – И всё у нас, – улыбается Яся, сверкая подведёнными глазами, – будет хорошо. – И отсюда, – Серёжа смеётся, хлопнув Санька по плечу, – мы поедем сразу в Сан–Франциско. – С гастролями, – соглашается Лёха, который даже пытается улыбнуться. – Вот и всё, – заключает Малой, кивнув, – вот и решили. А теперь раз, два, три, бегом! Ни пуха! К чёрту. – Не притворяйтесь! – грозно произносит Малой, хмуря брови. Он забывает обо всём с первых минут, и теперь ему крест на грудь да косоворотку на плечи, вот и готов поэт пролетариата. – Вы только что прекрасно говорили по-русски! Вы не немец и не профессор! Вы убийца и шпион! Документы! Наверное, вне сцены они раз сто смеялись с того, что говорить про нерусскость и документы приходится Идраку, но сейчас – не до смеха, сейчас Санёк сценой живёт, и в зал не смотрит. И к лучшему. Он бы точно отвлёкся на то, с какой гордостью на него смотрел Константин Викторович, свет их. Воздух дрожит, когда Яся с Вовой смотрят друг на друга. Бог знает, о чём они там думают – о своих ли любимых людях, или о любимых их героев, вот только когда Вова перехватывает руку Яси, а та шепчет полным отчаяния шёпотом «я тебя вылечу, вылечу», мурашки бегут у каждого присутствующего. Они оба счастливы в реальной жизни, до безумия счастливы, но оба же помнят, что любить может быть больно, а потому отыгрывают до слёз на глазах. Необязательно зрительских. Кажется, что товарищам из свиты и играть ничего не надо – они как разносили Москву, так и разносят. Только в меньших масштабах. А ещё Гарику неожиданно идёт пенсне. – Помилуйте, это, в конце концов, смешно, − Гарик колоритно машет руками, − вовсе не удостоверением определяется писатель, а тем, что он пишет! Почем вы знаете, какие замыслы роятся у меня в голове? Или в этой голове? Ладонь опускается на макушку Долгополова, который сумел улыбнуться и отпустить свое горе хотя бы на сегодняшний день. Коты на службе у мессиров от несчастной любви не страдают. − Ты, игемон, знай, что я в Ершалаиме зарежу одного человека. Мне хочется тебе это сказать, чтобы ты знал, что крови еще будет, – Серёжа серьёзен. Серёжа, может, и вечная батарейка, но он глубже, чем казаться хочет, и по нему видно, по глазам злым, спокойным, по искривлённому рту. Жене, стоящему за кулисами, думается, что он в это тоже по-своему влюбился. − Я тоже знаю, что она еще будет, − отзывается Эл, − своими словами ты меня не удивил. Разумеется, реплики заучил. Как же иначе. − Конечно, этим. Все кончилось и все кончается… И я вас поцелую в лоб, и все у вас будет так, как надо. Яся целует Малого в лоб, и после этого воцаряется тишина. Через десять секунд закроется занавес. Через двадцать – от аплодисментов станет больно дышать и сладко на сердце. Но Малой уже не слышит – он утирает выступившие на глазах слёзы и кидается на шею тому, кого выцепляет в темноте. Кому-то родному. Они тут все ему как родные стали. – Сашка, – орёт Яся, когда они откланиваются окончательно, даже с выходами на «бис», – Сашка, мы смогли! Саш! Малой даже ответить не успевает – Яся идёт обниматься к Вове, тот от счастья её чуть ли не на руках кружит. Эл улыбается, стоя рядом с Серёжей и Женьком, Идрак с Гариком почти целуются со всей широтой кавказской души, а Саша с Лёшей… Саша с Лёшей переглядываются. – Хорошая работа, Саш, – Квашонкин протягивает Долгополову руку. Тот, подумав пару секунд, её пожимает. – И хорошее прощание, Лёш. Малой грустно улыбается и отворачивается – чтобы наткнуться на взгляд Пушкина. – Молодец, – если отойти подальше, за кулисами и совсем укромные местечки есть. Там, где можно обниматься даже талантливым студентам с уважающими преподавателями. И от простых объятий и счастья Саньку крышу сносит. А уж от честного «молодец» от Пушкина! – Молодчинка, Саш. – Я уже выиграл, – Малой смеётся, не отстраняясь, и чувствует, как его хлопают длиннопалой ладонью по спине, – мы все выиграли. Кость. – Ещё Константин. – Без отчества? – Тебе, Саша, без, – Пушкин смеётся по-доброму, поглаживая пушистую копну, – переведёшься и можно будет хоть как. Малой хохочет и тянется на носочках, чтобы любовное что-то себе ухватить, но его щёлкают по носу. Ладно, надо потерпеть ещё совсем немножко. Вечером пьют не в полную силу. А вот через два вечера – в полную, потому что победу надо отмечать с размахом. И по ночному городу гулять тоже. – Вась, – довольный и пьяный Серёжа в видеосвязь ещё и Женька, рядом идущего, затягивает, – ты там стол организуй победителям, когда приедем! – Хренушки тебе с маслицем, Орлов, – улыбается ласково Вася, но видно по глазам, что гордится, – Женька мне покажи. Сидоров машет в камеру и подмигивает. Кажется, семья окончательно формируется. Вова осторожно целует Эла в какой-то подворотне – целоваться на разводе мостов моветонно. А тут можно. – Мастер, – довольно выносит вердикт Эл, когда у них обоих сбивается дыхание и приходится оторваться, – мастер! – Я сейчас тебе, прокуратор, – шипит Вова, – по жопе вломлю. Яся думает о том, что у неё в кармане ключи от съёмной квартиры, которую она недавно присмотрела, но предложения такого рода надо делать после полуночи. Вроде в полночь все желания сбываются.