Бойся своих желаний

Зима тянулась долго. Снег всё выпадал и выпадал — густой, обильный, укутывающий склоны Цанцюн в белое безмолвие. Дни сделались короткими, ночи — бесконечными, и в хижине Шэнь Цинцю почти всё время горел свет. Для Ло Бинхэ эта зима стала особенной. И дело было в том, что Шэнь Цинцю… изменился. Не сильно. Не резко. Но достаточно, чтобы Бинхэ это заметил. Учитель стал уделять ему больше времени. Это не было похоже на тепло или заботу — во всяком случае, не в обычном понимании. Шэнь Цинцю оставался всё тем же холодным, язвительным, острым на язык лордом, который любую похвалу заворачивал в такую обёртку из сарказма, что получателю хотелось немедленно провалиться под землю. Но теперь он хотя бы замечал Бинхэ. И это уже было чудом. Однажды вечером, когда за окнами выл ветер и мороз рисовал на стёклах ледяные узоры, Учитель вдруг потребовал: — Принеси свои домашние задания. Все. Посмотрим, так ли ты безнадёжен. Для него это стало полной неожиданностью. Бинхэ принёс работы с чувством полной обречённости. И не ошибся. — Это что? — Шэнь Цинцю держал двумя пальцами его талисман, и в голосе звучала та самая интонация, от которой даже Лю Цингэ когда-то отступил на шаг. — Это, по-твоему, заклинание второго уровня? По факту — чернильная клякса на рисовой бумаге. Я видел более осмысленные каракули у пятилетних детей, а те хотя бы не претендовали на звание заклинателей. Талисман тут же был смят и отброшен прочь. — Этот ученик старался… — Старался, — передразнил Шэнь Цинцю и развернул свиток перед собой. — Этого недостаточно. Да у тебя, чтобы написать один работающий талисман, уходит годовой запас бумаги на ошибки. Ты хоть понимаешь, сколько это стоит? Нет, не понимаешь. Ты тратишь её с той же бездумностью, с какой наш доблестный бог войны разбрасывает трупы демонов по моему крыльцу. Он вздохнул, придвинул чистую бумагу и принадлежности для письма и поманил Бинхэ пальцем: — Иди сюда. Смотри. Бинхэ приблизился, всё ещё ожидая удара веером по макушке. Но вместо этого Учитель взял кисть и начал писать — медленно, чётко, проговаривая каждое движение. — Вот здесь ты закрутил петлю в обратную сторону. Видишь? Если сделать так, ци идёт не в талисман, а в воздух. Ты не талисман заряжаешь — ты комнату отапливаешь. Бесполезно. А вот здесь нажим был слишком слабый — в таком случае линия прервётся и заклинание рассыплется. Все линии следует доводить до конца. Бинхэ следил за каждым движением, затаив дыхание. Происходящее ощущалось настоящим волшебством. Длинные пальцы Учителя скользили по бумаге с отточенной точностью, оставляя за собой ровные, безупречные линии. Сам он был сконцентрирован и увлечён. В такие моменты Шэнь Цинцю не был холодным и колючим. Он был… наставником. Настоящим. Тем, кого Бинхэ мечтал увидеть с первого дня на Цинцзин. — …А про каллиграфию я вообще молчу, — продолжал Учитель, откладывая кисть. — Твои иероглифы похожи на следы пьяной курицы. В них нет ни структуры, ни плавности, ни изящества. Ты как держишь кисть вообще? Как дубину? Она же не меч, ей не рубят. — Этот ученик постарается исправиться. — Конечно, постарается, — хмыкнул Шэнь Цинцю и отодвинул образец. — Именно этим он прямо сейчас и займётся. Помни, где ты находишься. Пик Цинцзин взращивает не тупоголовых головорезов, а учёных заклинателей. Ты должен равно овладеть как военным делом, так и пятью искусствами. Если что-то даётся хуже, это твои личные проблемы. Расставляй приоритеты и прорабатывай слабые места. Бездарям тут не место. — Да, Учитель. Бинхэ забрал работы и отошёл к своему месту. Но внутри у него разливалось тепло. «Он меня учит, — думал он. — Пусть ругает, пусть говорит, что я бездарь, — но он меня учит». Хоть это и могло бы считаться естественным, как-никак Шэнь Цинцю — наставник, а Ло Бинхэ — его ученик , но раньше его не удостаивали таким вниманием. Если у него что-то не получалось, работу просто перечёркивали и не засчитывали. Чтобы понять, что не так, ему приходилось просить помощи у Иньин. На данный момент это первый раз, когда Учитель проявил к нему настоящий интерес. Это было больше, чем он смел надеяться. --- Через несколько дней Шэнь Цинцю заявился на тренировочную площадку. Бинхэ как раз отрабатывал сложную связку — ту самую, которую не мог осилить уже несколько занятий, что его явно угнетало. Меч в руках казался то слишком тяжёлым, то, наоборот, скользким. Стойка разъезжалась. Левое плечо заваливалось. Он злился, стискивал зубы и повторял, повторял, пока мышцы не начинали гудеть. — Стойка неправильная. Бинхэ замер и рефлекторно обернулся. Учитель стоял у края площадки, закутанный в зимний халат с меховой оторочкой, и смотрел на него с тем самым непередаваемым выражением — не то раздражение, не то скука. — Левое плечо заваливаешь, — повторил он, делая шаг вперёд. — Если противник ударит справа — даже несильно, — ты не успеешь блокировать. Меч выбьет из рук, как у ребёнка. Ты хоть понимаешь, что твой уровень сейчас — это гарантированная смерть в реальном бою? Причём не только для тебя. — Понимаю, Учитель. — Сомневаюсь. Если бы понимал — не повторял бы одну и ту же ошибку сорок раз подряд. Он встал рядом — близко, почти касаясь плечом, — и Бинхэ непроизвольно задержал дыхание. — Смотри. Центр тяжести должен быть ниже. Ноги шире. Вот здесь не зажимай кисть — меч должен быть продолжением руки, а не дубиной, которой ты колотишь по столбу. Ты чувствуешь его вес? Всё, что Бинхэ сейчас чувствовал, — это лёгкий аромат чайного дерева и сандала, шедший от Учителя. И едва уловимое тепло его дыхания, что, вырываясь облачками пара, невесомо оседало на его лице. — Чувствую. — Не чувствуешь. Ты с ним борешься. А нужно — направлять. Он поправил стойку Бинхэ короткими, почти невесомыми касаниями — развернул плечи ровнее, приподнял локоть — и отошёл. — Повтори. Бинхэ повторил. Связка вышла — сразу. С первого раза. Даже лучше, чем на предыдущих тренировках. Обрадовавшись успеху, он снова посмотрел на Учителя. Но не нашёл в его взгляде ни одобрения, ни удовлетворения. Шэнь Цинцю пристально смотрел на него с совершенно каменным лицом, не считая лёгкого залома бровей. Он знал этот взгляд. Именно с таким выражением Учитель ругал или выносил ему наказания. И далеко не всегда Бинхэ понимал за что. — Хм, — только и произнёс тот, а после направился прочь с площадки. «Сейчас-то что не так?» «Не зацикливайся», — тут же подал голос Мэнмо. — «Просто твой драгоценный Учитель тот ещё говнюк». «Мэнмо!» «Ну а что? Тебе бы подучиться у него этому, может, и обзаведёшься парой острых зубов. А то как начнёшь мямлить что-то, так хоть уши со стыда затыкай». «Я скучаю по дням, когда ты молчал». Он помолчал, глядя, как Учитель удаляется. Бинхэ смотрел ему вслед и чувствовал, как, несмотря ни на что, внутри разливается тёплое, почти болезненное счастье. Однажды он всё изменит. Он обязательно сделает это. Но сейчас ему нужно стать сильнее, выносливее, лучше. Вернув внутренний покой, он вернулся к тренировке. --- Несмотря на явные успехи подопечного, его прогресс не обрадовал Цинцю. По честному, его ничей прогресс не радовал, особенно такой стремительный. Снег скрипел под сапогами, пока он удалялся от тренировочной площадки. И зачем он только вообще полез к нему? С ним самим в своё время никто не нянчился. И ничего. И грамоте сам обучился, и владению мечом, и звание лорда тоже сам заработал. САМ. Своими потом и кровью. Наперекор всему, прикладывая тройные усилия, практически доводя себя каждый раз до искажения, чтобы просто сделать один шаг вперёд. Конечно, он презирал недотеп, с которыми приходилось возиться, так как самостоятельно шевелить мозгами они не умели. Но тех, кому всё давалось легко, будто играючи, он по-настоящему ненавидел. Мир был поистине несправедлив. Но с завидной регулярностью эта несправедливость почему-то была направлена в его сторону. Та лёгкость, с которой он изначально выходил на прогулку, бесследно улетучилась. Внутри противно сворачивался тягучий комок неприязни, а во рту появился горький привкус. Но затем он вспомнил потуги мальчишки в освоении тонких искусств. Несмотря на реально прикладываемые усилия, результаты были прямо-таки жалкими. Чего только стоили его потуги освоить игру на инструментах. В качестве жертвы был выбран старый тренировочный гуцинь, перенесённый в пристройку. Несмотря на перегородку, звук прекрасно расходился по всей хижине. Цинцю честно вытерпел час мучений ни в чём не повинного инструмента. Но когда самообладание начало сдавать позиции, а желание переломить инструмент о чью-то пустую голову начало брать верх, он всё-таки решил вмешаться. Пройдя к створкам, он резко распахнул их настежь, оборвав игру мальчишки на середине. — Чем этот ученик здесь занимается? Такой странный вопрос привёл мальчишку в замешательство. Он всё переводил взгляд с Цинцю на гуцинь и обратно. — Я... этот ученик осваивает новый музыкальный инструмент. — Да неужели. А у этого Учителя сложилось впечатление, что этот ученик решил поквитаться с ним за всё пережитое и свести в могилу своей игрой. — Нет! Учитель, всё совсем не так! — К твоему сведению, у меня цветы завяли. Живые. В горшке. — Простите, Учитель. — Не извиняйся. Просто никогда больше не бери в руки гуцинь в моём присутствии. — Да, Учитель. Мальчишка выглядел поникшим и действительно расстроенным, но мучить инструмент перестал. Потом он перешёл, вроде бы, на малую флейту и от греха подальше перестал заниматься в пристройке, вернув в хижину благословенную тишину. Воспоминание тщетных попыток мальчишки освоить что-то прекрасное немного расслабили Цинцю, но полного облегчения не принесли. С точки зрения взрослого зрелого человека соревноваться с малолетним сопляком и радоваться, если у того что-то не получается, было как минимум недостойно. Но он так и не смог искоренить в себе эту маленькую слабость, которая продолжала травить его год за годом. Сам уходить в своё время сопляк не захотел, а выгнать его сейчас значило бы признаться всем в своём поражении в качестве учителя. Нестираемый позор. Забить на его обучение и оставить на произвол судьбы, чтобы рос подобно сорной траве, он так же не мог. Он слишком приблизил мальчишку, и тот стал чётко ассоциироваться с ним самим, и любой его провал в обучении тут же указывал на самого Цинцю. Недопустимо. Но и испытывать радость или удовлетворение от чужих успехов было выше его сил. Он буквально собственными руками загнал себя в ловушку. Сейчас она ещё не доставляла особых страданий, но мальчишка растёт. Кто знает, во что это в итоге выльется… --- Дни шли за днями, и Бинхэ начал замечать странность. Раньше, когда он загадывал желания, Небожитель действовал мгновенно. Давал задание. Наводил шумиху. Устраивал демоническое нападение или природный катаклизм. А сейчас — тишина. Абсолютная. Никаких заданий. Никаких приказов. Никаких таймеров. Прошла неделя. Две. Три. Месяц… Однажды ночью, когда Учитель уже давно спал, а сон к самому Бинхэ всё не шёл, он не выдержал и обратился внутрь: «Господин». «Да?» — голос отозвался мгновенно, как всегда. «Я хочу спросить. Я загадал желание — вы подтвердили. Но с тех пор ничего не происходит». Небожитель тихо рассмеялся — не насмешливо, а скорее по-доброму: «Всё идёт своим чередом, дитя». «Но почему нет задания?» «Семя уже заложено. Для того чтобы прорасти, ему нужно время. Ни буря, ни суета не ускорят появления ростка». — «Семя?» — переспросил Бинхэ. — «Да. Наберись терпения и не торопи события. Делай то, что делаешь. Всё случится тогда, когда должно». Бинхэ задумался. Такой странный выбор слов. Но он не придал этому особого значения — мало ли какие метафоры использует Небожитель. Главное, что желание не исчезло. Оно просто… зреет. «Я понял. Спасибо». «Спи, дитя. Завтра новый день». --- С того вечера Бинхэ не успокоился окончательно, но беспокойства явно поубавилось. Это не значило, что он стал тратить время впустую. Наоборот. Дни его были заполнены до предела. Утром — бытовые обязанности. Днём — занятия и тренировки на площадке. Вечером — домашние задания (и да, талисманы наконец начали получаться — пусть не идеально, но хотя бы без клякс). А ночью… Ночью он снова продолжал учиться. Мэнмо ждал его каждую ночь в серых пустошах Царства Снов. Старый демон был требовательным и ворчливым наставником, но своё дело знал. Под его руководством Бинхэ осваивал то, о чём ни один заклинатель на Цинцзин не имел понятия. — Твоя демоническая сущность — это не проклятие, мальчик, — говорил Мэнмо, пока они вдвоём блуждали по лабиринтам подсознания, — и не благословение. Это инструмент. Как меч. Как ци. Им можно убить, им можно защитить, им можно пользоваться во благо или во вред. Всё зависит от того, кто держит рукоять. — И кто же я? — спрашивал Бинхэ. — Пока — щенок, который едва в силах поднять его. Но я сделаю из тебя волка. Не сомневайся. Они занимались каждую ночь. Мэнмо был кладезем информации. Он рассказывал ему о таящемся в нём наследии и самой сущности демонов с другой, неизвестной заклинателям стороны. Показывал, как управлять снами других людей, как отличать иллюзию от реальности, как чувствовать границу между чужим подсознанием и своим собственным. Бинхэ впитывал знания с присущей ему жадностью. С той же — нет, даже с большей. Потому что здесь и сейчас он получал оружие. То самое, которое однажды поможет ему выжить. Постепенно он научился входить в поверхностные слои чужих снов. Сначала — в сны учеников: обрывочные, хаотичные, полные тревог и желаний. Потом — глубже. Он никому не вредил — просто смотрел. Учился. Но настоящая цель была только одна. Однажды ночью, когда они с Мэнмо закончили очередной урок, Бинхэ замер на границе серой пустоши и посмотрел туда, где пульсировал холодный, тёмный сгусток. Сон Шэнь Цинцю. — Даже не думай, — раздался голос Мэнмо за спиной. — Ты ещё слишком слаб. Ткнёшься туда без подготовки — утянет. И я тебя оттуда не вытащу. — Что там? — тихо спросил Бинхэ. — Почему он так боится? Я чувствую страх. — А ты как думаешь? У человека, который не спит неделями и может заснуть только в присутствии одного конкретного мальчишки, явно есть что-то, чего он не хочет видеть во снах. — Мэнмо помолчал. — Но это не твоё дело, мальчик. Не лезь в старые раны. Ничего хорошего из этого не выйдет. — Я не полезу. Пока. Мэнмо скрипуче вздохнул: — Это меня и беспокоит... Бинхэ не ответил. Он продолжал смотреть на тёмный сгусток чужого сна — и думал. «Однажды я узнаю. И помогу. Чего бы это ни стоило». --- А время всё шло. Бесконечные зимние недели сменились первыми оттепелями. Снег начал оседать, темнеть, с краёв крыш потянулись звонкие капели. Дни стали чуть длиннее, ночи — чуть короче. И в хижине Шэнь Цинцю по-прежнему горел свет. Бинхэ больше не боялся, что всё вернётся обратно. Что Учитель снова станет прежним — отстранённым, ледяным, недосягаемым. Нет. Что-то между ними изменилось — необратимо, прочно. Маленькие ростки того самого семени, о котором говорил Небожитель, уже пробивались сквозь холодную почву. Он чувствовал это. И ждал весны.