Бойся своих желаний

Весна пришла на Цанцюн тихо, почти незаметно. Снег сошёл, обнажив пожухлую прошлогоднюю траву, а на проталинах уже проклёвывались первые робкие ростки весенних цветов. Воздух был влажным и холодным, пахло талой водой и сырой землёй. Но по ночам всё ещё подмораживало, и ветер с гор оставался по-зимнему колючим. Но в сердцах юных учеников школы всё уже цвело и пахло, погружая всех в ежегодную весеннюю суету. То тут, то там в перерывах между занятиями и после можно было встретить пёстрые стайки юных учениц и учеников, которые с разной степенью смелости разделялись на пары или небольшие группы, о чём-то увлечённо переговариваясь. Пик Цинцзин, хоть и был знаменит своей сдержанностью и благоразумием, и он плавно погружался во всеобщий ажиотаж. Из разных уголков стал звучать смех, ученики стали больше времени проводить на тренировочных площадках, особое внимание уделяя парным спаррингам, а в причёсках девочек прибавилось цветных лент и звенящих украшений. Бинхэ это весеннее обострение так же не обошло стороной. Зимой было много факторов, которые так или иначе мешали ему прогрессировать в том ритме, в котором он хотел. Сейчас же все оковы будто спали, растаяв с последним в этом году снегом. Он снова чувствовал себя свежим и бодрым и, по ощущениям, был готов сворачивать горы и разворачивать реки. Неописуемая сила наполняла всё его естество, как сок наполняет ствол дерева, пробуждая от долгого зимнего сна. И честно говоря, в некоторых местах силы могло бы быть и поменьше… С одной стороны, тот томительный жар, что периодически накатывал на него, был хорошо знаком Бинхэ. В своё время он хорошо изучил этот вопрос, ещё пару лет назад умудрившись прочитать большую часть имеющихся в библиотеке книг по парному совершенствованию (естественно, исключительно в познавательных целях). После чего все тайны, касающиеся данной темы, для него исчезли. Но никакие приобретённые знания никоим образом не помогали в его ситуации, которая с каждым днём грозилась выйти из-под контроля. И всё из-за Учителя. Если бы Бинхэ совершенно точно не знал, что Шэнь Цинцю не в курсе его чувств (что, в общем-то, хорошо, потому что, несмотря на достаточно неплохие отношения между ними на данный момент, если бы такое всё-таки всплыло, то Бинхэ и гроша ломаного не дал бы за то, что смог бы остаться в живых), то счёл бы, что Учитель откровенно издевается над ним. Не то чтобы он делал что-то действительно необычное. Скорее дело было в обострившихся реакциях самого Бинхэ. К примеру, он стал его касаться. Пусть и не руками, а только лишь веером, но, боги… Каждый раз, когда Учитель проводил его кончиком по спине, чтобы тот не сутулился, или когда хлопал по конечностям, поправляя боевую стойку, да даже если просто до хруста деревянных пластин отвешивал подзатыльник за то, что слишком сильно бесил его (что в последние дни случалось всё чаще), — каждый раз от места касания по телу стайками разбегались маленькие разряды молний. Мэнмо такая реакция забавляла, из-за чего он называл Бинхэ каким-то странным словом, отказываясь объяснять его значение. Или когда он столкнулся с Учителем, когда тот закончил свою тренировку и выходил с тренировочной площадки для старших адептов. Заметив мальчика, тот велел принести полный сменный комплект одежды, а также банные принадлежности к самому дальнему из горячих источников для старейшин. Источник был минеральным и благотворно влиял на внутреннее и внешнее состояние купающегося, поэтому Учитель частенько отмокал в нём, если выдавалась возможность. Но при этом каждый раз всё необходимое брал сам. Конечно, скорее всего, он просто не хотел делать крюк до хижины, и Бинхэ это прекрасно понимал, но пока он чуть ли не бегом добирался до нужного места, его фантазия жила отдельной жизнью. Но даже так он оказался совершенно не готов к тому, что увидел по прибытии. Учитель сидел в естественном углублении у берега, раскинув обе руки по краю, откинув голову назад и прикрыв глаза. От тепла его грудь, плечи и шею покрыло румянцем, но особенно сильно выделялись две трогательно-розовые горошины сосков. Пар, исходивший от воды, надёжно скрывал всё, что находилось ниже. И как бы Бинхэ ни старался, он так и не смог ничего разглядеть. А после Учитель открыл глаза и, заметив его, велел забрать грязную одежду и оставить новую ближе к краю водоёма, после чего отправил прочь. Как бы сильно Бинхэ ни сгорал потом от стыда, в тот раз он даже не смог добежать до хижины. Удалившись на достаточное расстояние, с которого его точно не было бы ни видно, ни слышно, он постыдно спустил в ближайшие кусты, даже не сойдя с тропинки… А апогеем стыда стал случай, произошедший совсем недавно. Время близилось к отбою, Учитель, как всегда, совершал вечернее омовение, а Бинхэ уже расстилал постель. Учитель сейчас находился аж через комнату от Бинхэ, что хоть немного сглаживало его и так расшатавшееся душевное равновесие. И вот, когда Бинхэ уже почти успокоился и готовился лечь, пришёл Учитель. Но нижняя одежда, что была на нём, не была знакома Бинхэ, да и плевать он хотел сейчас на то, откуда она взялась. Главным было не это, а то, что это была во всех смыслах тончайшая работа. Лёгкая, струящаяся ткань, не плотнее листка рисовой бумаги, тягуче облегала тело Учителя. А там, где вода была вытерта недостаточно хорошо, ткань и вовсе прилипла, лишая своего владельца любых секретов. Пока Ло Бинхэ не мог поверить в происходящее, Шэнь Цинцю как ни в чём не бывало лёг в свою кровать и привычно велел гасить свет. Стоило ли сомневаться, что в ту ночь Бинхэ так и не сомкнул глаз? Не выдержав напряжения, пару раз ему даже пришлось аккуратно выходить прочь по постыдной нужде, но даже это не приносило облегчения. Лёжа посреди комнаты, со всех сторон Бинхэ был окружён Цинцю. На вещах остались следы его касаний, одежда хранила запах, а с края кровати свесилась прядь волос. Тех самых волос, которые тяжёлой шёлковой волной неизменно лежали на плечах Учителя. Если бы Бинхэ сейчас немного приподнялся, то смог бы зарыться в них носом или пропустить сквозь пальцы. А подайся он ещё ближе — то смог бы наконец ощутить тепло его, самого желанного человека. Такое близкое и такое недосягаемое одновременно. И всё это вместе сливалось в одну бесконечную пытку. К наступлению утра Бинхэ был измотан и физически, и морально. Шэнь Цинцю же по пробуждении ничего странного в ученике не заметил и приступил к обыкновенной утренней рутине, а после завтрака сразу же покинул хижину по каким-то своим делам. Убрав со стола посуду, Бинхэ по обыкновению прошёлся по дому, наводя где нужно порядок и исправляя недочёты. В конце концов он добрался и до постели Учителя. Вот тут-то его и перемкнуло. Подойдя к незаправленной кровати и заметив на ней то самое бельё, что было на Учителе, он сначала замер и какое-то время просто пялился на него не моргая. А потом, как был, плюхнулся на кровать, сминая простыни и зарываясь носом в одежду. Всё произошло так стремительно, что он даже не успел дать отчёт своим действиям. Вот он подходит к кровати, а вот уже в сладострастном спазме пачкает собою всё вокруг, будто и не было тех двух ночных отлучек. Потом он ещё долго отстирывал и полоскал всё, перепроверяя по нескольку раз, чтобы Учитель ничего не заметил. Вообще, было бы лучше сжечь на ближайшем костре всё, что он успел так нагло осквернить, но Учитель, скорее всего, заметит пропажу своих вещей. Так что, сгорая от стыда и комментариев Мэнмо про то, что ему кровь не в ту голову бьёт, заметно снижая умственные способности, пришлось приводить всё в порядок и возвращать на место. Мысль о том, что было бы, вернись Учитель обратно, пока Бинхэ резвился в его постели, вводила в священный ужас, но, к сожалению, никак не помогала бороться с жаром… Но природе было плевать на страдания Бинхэ. Несмотря ни на что, погода становилась всё приятнее, а дни — теплее и ярче. В один из таких дней Шэнь Цинцю вернулся с собрания лордов пиков позже обычного — и не с пустыми руками. В рукаве у него лежал свёрнутый свиток с печатью школы. — Собирайся, у нас новое задание, — объявил он без предисловий, едва переступив порог. — Коллективное. Поедем в пригород к востоку, дня два пути. Ничего серьёзного — местный староста пишет, что какое-то растение ведёт себя подозрительно. Скорее всего, корневик-переросток или, в худшем случае, сонный вьюн. Делов на пару часов. Постарайся не облажаться, как обычно. Было обидно слышать такое, учитывая, что единственный его провал случился на задании с Кожедером. Бинхэ, возившийся с жаровней, поднял голову: — Зачем Учитель взял такое лёгкое задание? Шэнь Цинцю чуть помедлил с ответом — ровно настолько, чтобы это можно было списать на то, что он снимал верхнее одеяние. — В той стороне как раз открывается весенняя ярмарка. Крупный рынок, на который, по слухам, привезут кое-что, интересующее меня. Ну, и чтобы моё посещение рынка выглядело официально, я взял миссию в ту сторону. И учеников. Совместим полезное с приятным. — Понимаю, — кивнул Бинхэ. — Собери вещи, — велел Шэнь Цинцю, опускаясь в кресло. — Возьми чуть меньше, чем в прошлый раз, — нужно оставить место. Если на ярмарке действительно будут те издания, о которых я думаю, обратно поедем нагруженные. — Да, Учитель. Бинхэ отложил дела и направился в пристройку — собирать дорожный мешок. --- Он как раз укладывал запасную одежду, когда дверь приоткрылась и в проёме показался Мин Фань. С кипой бумаг. С неизменным выражением почтительной настороженности на лице. — Учитель сказал, что я тоже еду, — произнёс он, не глядя на Бинхэ. — Мне нужны чистые свитки для записей. — Там, в дальнем ящике, — коротко ответил Бинхэ, кивая в сторону. Мин Фань молча кивнул и прошёл к ящику. В пристройке повисла напряжённая тишина. Бинхэ продолжал укладывать вещи, но спиной чувствовал присутствие Мин Фаня — как ощущают сквозняк. В последнее время их отношения… изменились. Не то чтобы улучшились — для «улучшились» нужно было бы хоть какое-то подобие приятельства, — но стали сносными. Мин Фань больше не задирал его, не цеплялся к каждой мелочи, не подсылал своих прихвостней с насмешками. Более того — он и остальным запретил. Без объяснений. Просто однажды сказал: «Оставьте Ло Бинхэ в покое», — и этого оказалось достаточно. — «Он боится», — прокомментировал Мэнмо лениво. — «Видит, как близко ты стоишь к Учителю, и дрожит за своё место главного ученика. Вот и взялся за ум, лишь бы ты его не подвинул». Бинхэ не знал, так ли это. Но звучало правдоподобно. Однако была и ещё одна причина для молчания Мин Фаня. Причина, о которой Бинхэ догадывался, но предпочитал не думать. Мин Фань видел слишком много. Всё началось ещё с миссии к Кожедеру — той самой, где Бинхэ оказался ночью в покоях Учителя. А поутру начались первые сдвиги. Потом — переезд в хижину. Совместные ночёвки. То, как Бинхэ застилал постель рядом с кроватью Учителя. Как он застал их на тренировочной площадке. То, как они ужинали за одним столом. То, как Бинхэ подавал чай вечерами. За всем этим их периодически заставал Мин Фань. И всё это — одно за другим, как звенья одной цепи, — складывалось в картину, которая мучила Мин Фаня больше, чем он готов был признать. С одной стороны, он хотел точно прояснить, в каких именно отношениях Бинхэ состоит с Учителем. Все эти двусмысленные ситуации… они не давали покоя. Что, если Шэнь Цинцю, пользуясь властью, принуждает Бинхэ к чему-то? Мин Фань знал нрав Учителя. Знал его холодность, его презрение к «зверёнышу» в первые месяцы. Знал, как стремительно всё изменилось — и как странно это выглядело со стороны. Что, если за закрытыми дверями происходит что-то, о чём Бинхэ просто боится рассказать? С другой стороны, Мин Фань уважал Учителя. И боялся. Боялся задать прямой вопрос — и получить ответ, который изменит всё. Боялся, что его подозрения подтвердятся — и тогда он уже не сможет молчать. Боялся ещё больше, что они не подтвердятся — и тогда за клевету на Учителя его ждали бы такие последствия, о которых даже думать не хотелось. Поэтому он молчал. Не проболтался ни об одной ситуации. Не задавал вопросов. Только смотрел — каждый раз ловя этот странный, испуганный взгляд Бинхэ, когда их заставали. «Почему он так пугается? — думал Мин Фань, перебирая свитки в дальнем ящике с совсем не нужной ему тщательностью. — Если всё в порядке — почему он выглядит так, будто его поймали на месте преступления? Что Учитель с ним делает? И почему он продолжает возвращаться?» — Ты нашёл, что искал? — голос Бинхэ вывел его из раздумий. — Да, — ответил Мин Фань, выпрямляясь. — Да, вот они. Он взял свитки и двинулся к выходу. У двери остановился на долю секунды — так, будто хотел что-то сказать, — но не сказал ничего. Просто вышел, проглотив мерзкий комок из страха и презрения к себе, и прикрыл за собой дверь. --- Бинхэ выдохнул. — «Какой молчаливый юноша», — хмыкнул Мэнмо. — «Весь в своих внутренних терзаниях. Наверняка сейчас прокручивает в голове все возможные версии того, чем вы тут с Учителем занимаетесь по ночам». — «Ничем мы не занимаемся!» — «Я-то знаю. А он — нет. И, честно говоря, со стороны это действительно выглядит…» — «Я сказал — ничего!» — «Ладно-ладно, не кипятись. Просто имей в виду: этот парень делает выводы. И выводы могут быть не в твою пользу». Бинхэ стиснул зубы и вернулся к сборам. --- К полудню они уже были у ворот Цинцзин. Небо наконец прояснилось, и бледное весеннее солнце заливало двор приятным тёплым светом. У ворот собралась небольшая группа: несколько старших учеников, Нин Инъин с неизменной улыбкой и каким-то свёртком — вероятно, едой в дорогу, — Мин Фань, уже успевший принять свой обычный невозмутимый вид, и сам Бинхэ, в который раз проверяющий, хорошо ли закреплены седельные сумки. — А-Ло! — Нин Инъин приветливо помахала ему. — Ты тоже едешь? Как хорошо! Уже и не припомню, когда нас отправляли на миссию вместе. Бинхэ слабо улыбнулся в ответ. В прошлый раз он сидел в одной карете с Учителем — и каждую секунду боялся то ли ляпнуть что-то не то, то ли просто перестать дышать. Теперь же он ехал верхом — и это было и хорошо, и плохо одновременно. Хорошо, потому что он мог наконец-таки отвлечься и провести это время с Иньин и другими учениками, отношения с которыми в последнее время неожиданно быстро наладились. И плохо, потому что он знал: в карете есть ещё место, и при случае он мог бы снова провести это время с Учителем. — «Парень, остановись. Я серьёзно. Быть таким навязчивым — это уже перебор», — в словах Мэнмо, как всегда, была доля неприятной правды. Шэнь Цинцю по обыкновению разместился в повозке. Ученики расселись по лошадям. Нин Инъин тут же пристроилась рядом с Бинхэ — и всю дорогу щебетала о том о сём: о весне, о цветах, о ярмарке, о том, что Мин Фань в последнее время стал каким-то неразговорчивым. — Он вообще перестал заходить ко мне, представляете? Раньше всегда находил повод — то свитки передать, то помочь с тренировкой. А теперь сидит у себя и что-то пишет. Я спросила, что случилось, — он сказал «ничего» и ушёл. Разве это не странно? — Может быть, он просто занят, — предположил Бинхэ. — Чем? У нас даже экзаменов нет! — Она нахмурилась. — Вот если бы Учитель дал ему какое-то поручение… Ты знаешь что-нибудь об этом? — Нет. По крайней мере, Мин Фань не упоминал. — Странно, — повторила она и задумчиво покачала головой. Бинхэ покосился на Мин Фаня, ехавшего впереди. Тот держался прямо, смотрел строго перед собой и не оборачивался. «Удивительно, — подумал Бинхэ, — как она не замечает. Он же сохнет по ней с первого дня, а она…» — «Действительно удивительно», — поддакнул Мэнмо. — «Но ещё удивительнее то, что ты, кажется, почти перестал его ненавидеть». — «Я никогда его не ненавидел. Он первый начал». — «Вот именно. А теперь он думает о тебе такое, от чего у тебя волосы дыбом встанут, если узнаешь. Ну, или кое-что другое… В любом случае, тебе не привыкать. А ты сидишь и гадаешь, почему его дама сердца его не замечает. Трогательная картина». Бинхэ не ответил. Мэнмо в чём-то был прав — он действительно больше не испытывал к Мин Фаню прежней неприязни. Просто… было неловко. От того, что они вынуждены работать вместе. От того, что Мин Фань знает слишком много — и не знает самого главного. От того, что он смотрит и делает выводы — неправильные, но такие, которые Бинхэ не мог опровергнуть. «Пусть думает что хочет, — решил он наконец. — Лишь бы не лез. Лишь бы не навредил Учителю. Остальное — неважно». Повозка катилась по весенней дороге. Впереди ждала ярмарка, миссия и — как надеялся Бинхэ — несколько дней, которые они смогут провести вместе. Пусть и в окружении других учеников. Пусть и под предлогом работы. Главное, что Учитель будет рядом. А Мин Фань гнал лошадь вперёд и думал о своём. О том, как странно складывается этот учебный год. О том, что он до сих пор не знает, что происходит в хижине, — и малодушно боится узнать, из-за чего втайне презирает себя за это. И о том, что Нин Инъин улыбалась Ло Бинхэ — и это всё ещё было совершенно невыносимо. --- Пока отряд двигался по весенней дороге, Шэнь Цинцю сидел в повозке, откинувшись на подушки, и пил свежий травяной чай. На откидном столике перед ним лежало письмо — мятый лист грубой деревенской бумаги, исписанный неровным старческим почерком. Он перечитывал его уже во второй раз — не потому что содержание того требовало, а скорее по привычке перепроверять факты перед делом. Письмо было кратким, но обстоятельным — настолько, насколько это вообще возможно для деревенского старосты, никогда не имевшего дела с демонической нечистью. --- «Уважаемому Бессмертному Заклинателю, пишет Вам староста Чэнь из деревни Байлю, что у восточного тракта. Осмелюсь просить Вас о помощи в деле, коего без вмешательства благородных мужей не разрешить. В прошлом годе, на Праздник Середины Осени, господину нашему, главе усадьбы Цао, преподнесли в дар среди прочего несколько заморских растений, красоты неописуемой и, как говорили, целебных. Была среди них луковица — на вид самая обыкновенная, размером с кулак, грязно-жёлтая, с короткими сухими корешками. Привезли её в ящике с песком, и мы, как велели, высадили ту луковицу в заднем саду, на солнечной стороне, рядом с лекарственными грядками. Она начала потихоньку набухать и увеличиваться в размере — но ни листьев, ни цветка так и не дала. Мы поливали её, удобряли, рыхлили землю — а она только росла, оставаясь гладкой и безмолвной. К концу осени она стала размером с хорошую тыкву, и садовник уже подумывал её выкопать — да не успел. Когда всё вокруг отцвело и пожухло, луковица внезапно исчезла. На том месте осталась яма — глубокая, с неровными краями, будто кто лопатой выковыривал. Мы решили — украли. Мало ли, может, кто из слуг позарился на заморскую диковину. Обыскали весь дом, допросили челядь — ничего. С тем и забыли. Зимой всё было тихо. А потом началась беда. Жители усадьбы один за другим стали тяжело болеть. Сперва молодые слуги — те, что всегда отличались крепким здоровьем. Потом старшие. У всех одно и то же: вялость, бледность, упадок сил. Лекарь разводил руками, говорил — истощение. Но откуда ему взяться зимой, когда работы в поле нет и все отдыхают? Двое слуг скончались. Тогда же доски пола в главном зале начали гнить — прямо посреди зимы, насквозь, будто в земле стояли, а не в сухом доме. Было решено их вскрыть и заменить. Когда подняли половицы — под ними, в темноте и сырости, мы обнаружили ту самую луковицу. Только теперь она была размером с добрую свинью, а из неё рос огромный пятнистый бутон — тёмно-красный с белыми прожилками, точно воспалённый. И бутон этот… пульсирует. А от него идёт сладковатый, приторный запах, от которого кружится голова. Мы заколотили зал и никого туда не пускаем, но люди всё равно болеют. С каждым днём всё сильнее. Молю Вас, благородный Заклинатель, прибудьте и разберитесь. Боюсь, что эта тварь демонического происхождения, и сами мы с ней не справимся. Усадьба Цао небогата, но мы соберём всё, что сможем, для Вашей оплаты. С глубоким почтением и надеждой, староста Чэнь из деревни Байлю. Год такой-то, месяц такой-то, день такой-то». --- Шэнь Цинцю опустил письмо на колени и отпил чай. Слог у старосты был цветастый, но дело он описывал точно. Похоже, бывший писарь или мелкий чиновник на покое, привыкший к отчётам. Это хорошо: значит, детали можно считать достоверными, а не плодом крестьянских суеверий. Он мысленно разложил прочитанное на составные части. Луковица. Без листьев и цветка. Увеличивается в размерах, но не даёт ни стебля, ни побегов — это исключает обычные растительные формы. Исчезает осенью, оставляя яму. Перемещается — не сама по себе, а… зарывается? Прорастает под землёй? Находит тёмное, влажное место под полом главного зала. Вытягивает силы из обитателей дома — и не просто ослабляет, а убивает. Сладковатый запах. Пульсирующий бутон. Он прикинул варианты. Корневик-переросток? Маловероятно. Те не охотятся так целенаправленно — они просто разрастаются, захватывая пространство, и если кто-то попадается на пути, то случайно. Здесь же — явное стремление уйти под дом. Сонный вьюн? Нет, у того другие симптомы: люди не болеют, а засыпают — и уже не просыпаются. Здесь же болезнь развивается постепенно. Подземный гнилец? Возможно, но те обычно не пахнут сладким. Запах разложения — да. А приторный аромат — это что-то другое. Кровавый лотос? Был бы слишком большой удачей — их истребляли последние сто лет, и о живых экземплярах давно не слышно. Но описание бутона совпадает. Зубы дракона? Нет, те растут гроздьями, а тут речь об одиночном растении. И наконец — ещё один вариант. Всего один. Тот самый, о котором он предпочёл бы не думать. Но втайне хотел, чтобы именно он оказался верным. Он не стал его озвучивать. Даже в мыслях — не до конца. Просто позволил образу мелькнуть на краю сознания и отступить. Редкий. Почти не встречающийся. Но — по всем признакам — совпадающий с описанием. Шэнь Цинцю отпил ещё чаю. Рука держала чашку ровно, дыхание оставалось спокойным. Со стороны могло показаться, что он читает обычную корреспонденцию — не более. Но внутри поселилось смутное, ещё не оформившееся беспокойство. Что-то не складывалось. Растение такого типа (если это можно назвать всего лишь растением) обычно предпочитает селиться в пустошах, в заброшенных храмах, в старых курганах — там, где много пространства и мало людей. Это не правило, конечно, но закономерность. А здесь — жилая усадьба, полная слуг. Почему именно тут? Что заставило его остаться? А ещё его крайне сложно добыть и тем более перевезти и вырастить. За всю историю было описано только несколько встреченных экземпляров. Почему один из них внезапно появился у какого-то посредственного старосты в самой обычной деревне, коих по всей Поднебесной пруд пруди? Он отодвинул занавеску и выглянул наружу. Дорога петляла между холмов, ещё хранящих остатки снега в низинах. Впереди ехали ученики — старшие молчали, Нин Инъин что-то щебетала, Бинхэ отвечал коротко, но без прежней скованности. «Почти все варианты безобидны», — подумал Шэнь Цинцю, возвращаясь к прерванным рассуждениям. — «Корневик, вьюн, гнилец — с ними справится даже средний ученик. Если это кровавый лотос — даже интересно, давно хотел изучить один вживую. Но если это то, о чём я думаю…» Он осёкся. Не стал продолжать мысль. Она всё равно уже была здесь — на краю сознания, неприятно царапая, как заноза под ногтем, которую он не мог вытащить, потому что не видел её целиком. Засела и будоражила сознание своим присутствием. Занавеска опустилась. Шэнь Цинцю убрал письмо в рукав и потянулся за чайником. «Ладно. Разберёмся на месте. В конце концов, это всего лишь растение». Он почти убедил себя в этом. Почти.