Сосуд

мой рыцарь. Если бы Полый умел говорить, фраза бы шершаво хрустнула на его хелицерах. мой рыцарь. Он повторяет это про себя, потому что знает, что здесь — в этой тусклой комнате — никто не слышит его, кроме него самого; не слышит та единственная, что помимо него здесь и находится. Она глядит из-под маски на оплавляющийся контур свечи: смотрит, как в растопленном воске отражается огонек и как ползут прозрачные капли по белому, мягкому и неровному, а его нечитаемый взгляд рефлекторно следует за ее и быстро останавливается там же. Не на пламени — чуть ниже. мой рыцарь. Высшие силы любят троицу: три вершины у Дворца, три цветка на могилу, триады друзей, троица ближайших к королю жуков, три ветви власти… три сожженные за этот вечер свечи, три исписанных листа бумаги и три раза, точно мантра, повторенное звание. И если бы только это было просто звание… если бы это было просто звание — Полый расцеловал бы Бледному Творцу лапки за то, что тот позволил ему не чувствовать! Только вот Бледный Творец ошибся и осознанно не выбросил эту свою ошибку на помойку. Свеча горит на столе, потрескивая, и Полый, глядя чуть ниже дрожащей капельки огонька, зачем-то третий раз за вечер вспоминает, что в «сегодня» он еще есть, а в «завтра» его уже не будет — и это один из самых правильных законов их маленького распадающегося мира. Завтра… завтра, стоит маленькой стрелке на циферблате перескочить еще на полчаса вперед, стоит эху бледного звона ударить по слуху — завтра неизбежно наступит и принесет с собою лишь горечь. Завтра Полый наконец-то станет Запечатанным. Все так сильно этого ждут в последние месяцы, но ему отчего-то так трудно подхватить всеобщее ожидание и перенести его на себя. Ему все еще страшно и мысль допустить о том, что он останется один — один в бесконечно черной мгле, в гулкой хрустальной тьме, пахнущей сладковатым пеплом и пустотной горечью. Он пройдет по длинному-длинному коридору, он встанет посреди гранитного купола Яйца, он поднимет повыше неуклюже-большие ладони, он почувствует, как вливается в тело дымка Грёз — теплая, но ядовитая. Цепи окутают его холодным звенящим коконом, скуют крепко-крепко, заставив сложить лапки на груди и опустить тяжелую керамическую голову поверх них. Его гвоздь — этот гвоздь, в котором он на тренировках видел отражение ее маски — упадёт и вонзится в земляной — грунтом присыпанный — пол. Он услышит звон. Это будет значить, что Грезящие уснули и что больше с ним никого не будет. А он так бы хотел забрать ее с собой. Эту женщину, что прямо сейчас сидит перед ним и, чуть сдвинув маску с продолговатой мордочки, смотрит на горение свечи и допивает едва ли теплый травяной чай. Она не говорит ничего лишь потому, что знает, насколько же сейчас слова не нужны, а он не повторяет «мой рыцарь» лишь потому, что не желает сбивать счет с тройки. Она единственная, кто была хоть сколько-нибудь, помимо Хорнет, близка ему. Она, потакая, как многие иные, любимому Королю, сама однажды вызвалась ему помочь — вызвалась и сказала, что хочет тренировать будущий Сосуд в бою. Она научила его новой стойке, показала, как размахивать клинком, как блокировать и как уворачиваться, если вдруг не хватит душ на телепортацию… она звала его чистейшим образцом, лучшим из тех, с кем ей удавалось иметь дело, помимо каролингов. Почти-живой немного-разумный почти-мальчик оказался куда более понятливым и имел куда больше энтузиазма. И смотрел восхищенно на отражение ее маски в зеркальной поверхности клинка — ее за его отражением. Она единственная, кто, помимо Хорнет, любила травяной чай, который он никогда не пил, но приноровился вкусно-вкусно заваривать. Она никогда не добавляла в него мед — пила так, пока он следил, как белые узловатые коготки прихватывают миниатюрную кружку. Она единственная, кто, помимо Хорнет, разбирала его дурацкий почерк и находила, что ему ответить. Она говорила низким, шершавым и до ужаса женственным голосом, и он запоминал и слушал каждый звук. дрийя. Он говорит это про себя, но она почему-то вдруг поднимает взгляд со свечи на него и отставляет только-только приподнятую кружку в сторону. — Скоро полночь, mon prince. К чему она клонит? К тому, чтобы он в последний раз в своей жизни поспал не в цепях, а в постели? — Вы выглядите уставшим. Я могла бы помочь вам сменить постель… Во-первых, для этого существуют служанки — негоже блистательному рыцарю стелить постели для молокососов. Во-вторых, он в этом не нуждается. Полый мотает головой. Дрийя глядит с неловкостью и какой-то неправильной, материнской нежностью. — … тогда что я могла бы для Вас сделать? Напишите, я сделаю. Все-таки, завтра… Звон часов. — … все-таки, сегодня… Полый не хочет ничего писать. Полый не хочет ничего писать, и поэтому он привстает из-за маленького чайного столика, опирается на его сточенные углы ладонями и, изгибая без того сутулую, узкую и длинную, спину, склоняется к ней. То, что она не отстраняется, пугает его лишь на миг. Он кончиком маски, неприлично острым, легко касается горбинки на ее изогнутом роге. Ему кажется в этот момент, будто его ребра-пластинки изломаны и остры, и будто ребра эти больно вонзаются в текучее вязкое нутро. И ее ребра, кажется, сводит тоже. Но он до конца не понимает этого… и, кажется, понимать ни капли не хочет. Он больше не садится — отстраняется так же плавно, как подступился к желанному и недоступному, и после короткого стука керамики об керамику выпрямляется настолько, насколько умеет. Он тушит горячее пламя свечи холодными кончиками коготков, сжимая фитиль. Свеча-то эта все равно прогорела почти. Дрийя понимает. Полый ступает по блестящему, сизому во мраке полу — идет к постели, простыни на которой так и не собирается сменить. Дрийя понимает. Последние глотки чая в кружке остаются нетронутыми. Дрийя понимает. Она поднимается тихо-тихо, и даже бледнорудные доспехи на ее хрупком теле почти не позванивают. — Тогда спокойной ночи, mon prince. И сладких… Застежки на тяжелых наплечников раскрываются с щелчком в тот же момент, в который со скрипом отворяется дверь. — … Грёз. Сладких Грёз, юный рыцарь. И не грусти, что темно да одиноко, пожалуйста. В Храме будет так же.

***

Сейчас он вспоминает это с печалью, но без горечи: мерно покачивается в цепях, смотрит на надтреснувший от времени гвоздь и чувствует своим воспаленным нутром, что все то старое, бледное и искренне любимое давным-давно распалось на осколки. Дрийя, пожалуй, мертва. Лучезарность говорила, что Дрийя мертва, а у него нет никаких причин в это не верить. Да, конечно. Он был знаком с кем-то из свиты Короля — был знаком с одной из его рыцарей настолько близко, что первая его любовь оказалась глупа, безнадежна и по-детски невинна. И то касание маской к маске, более которого он не смог себе ничего позволить, кажется ему сейчас самым интимным, что он испытывал в жизни. Он бы готов стать белым — бесконечно чистым и белым, — лишь бы не хранить в себе всего этого. Лишь бы не вспоминать, что Дрийя — это, пожалуй, единственная, кого он пожелал бы забрать с собой. Или кого желал бы слышать у запечатанных врат своего маленького тихого ада. Здесь темно и одиноко, и он так хотел тогда, чтобы она его здесь не оставляла… только вот Грёзы все это — пустое, приторно-сладкое и совершенно бессмысленное. «Сладких Грёз», — сказала леди юному (уже не особо) рыцарю и больше никогда-никогда не появлялась рядом с оным столь же близко. Это были последние ее слова ему… сладких Грёз, рыцарь, и помни, пожалуйста, что ее Грёзы тоже будут сладки. В этом мире мало кто умирает навсегда. Но ему уже почти не больно. Наверное.