Тысяча несчастий Абу аль-Касбадина

      В пышном саду, омытом лучами полуденного солнца, у искрящихся прохладных струй изящного фонтана за резным столиком, сработанным умелой рукой известного на весь халифат мастера, сидели в окружении весело щебечущих птиц три молчаливые и мрачные фигуры. Одним из них был в отчаянии уронивший голову на руки халиф, правитель этой процветающей страны — всё ещё молодой и красивый мужчина по имени Фахим. Но сейчас высокий смуглый лоб порезали глубокие морщины, выдающие терзающее его сердце беспокойство, а яркие глаза потемнели от переживаний. Рядом с ним налегал на вино, щедро пожалованное синеволосым другом, великий визирь Ясир. Высокий и представительный, с неизменно серьёзным и грозным лицом, обрамлённым аккуратной короткой бородкой, он был рождён всего лишь на пару лет раньше халифа, но казался намного старше. По другую же сторону стола в некотором отдалении от визиря с халифом угрюмо и безмолвно крошил печенье, подбираемое копошащимися прямо у ног птицами, джинн Саид. Его белоснежный платок, стянутый с головы и небрежно скомканный, лежал на пустой тарелке, а распущенные голубые волосы свободно летали по ветру, отзывчиво вспархивая в ответ даже на самое слабое его дуновение.       На их столе был накрыт роскошный обед, способный потешить вкусы самых привередливых из едоков, но все трое единодушно старались не смотреть на изысканные угощения, находя любые предлоги, чтобы отвести взгляд. Саид уставился себе под ноги, Фахим с печальной внимательностью изучал пышные кусты своего сада, а глаза Ясира блуждали по округе, без остановки переходя с одного на другой в тщетной попытке найти что-нибудь подальше от злосчастного стола.       Наконец их долгое молчание было прервано.       — Это нужно расследовать! — визирь, чьё терпение истощилось первым, ударил кулаком по столу так, что даже тарелки слегка подскочили.       — Друг, зови своего сына, — с грустью вздохнул халиф. — Ты прав, надо разобраться, кто у нас в халифате таким нечестивым делом промышляет.       Слово халифа непреложно и равно по силе любому указу, закреплённому на бумаге. Тем более, что за этим столом не было никого, кто не разделял бы его тревог и печалей.       Сказано — сделано. Визирь поманил жмущихся вдалеке слуг и отдал им страшное приказание: немедленно вызвать сюда Его Высочество Адиля, где бы тот ни находился. Если возникнет потребность, именем его отца, великого визиря Ясира, приказывается отложить все текущие дела, буде такие обнаружатся. А если понадобится, именем халифа стащить его с постели любовницы, коли таковая вдруг нашлась без ведома заседающего здесь правительства за те несколько часов, что успели пройти после его возвращения в столицу.       Слуги переглянулись, все до единого белизной в миг растерявших краски лиц ставшие достойными соперниками платку Саида, но ослушаться или хотя бы возразить визирю, в очередной раз приложившемуся к чаше с крепким вином, не осмелились, понимая, что, раз уж сам великий визирь Ясир, мудрый и строгий, но обычно сострадательный человек, отдаёт такое беспощадное — по отношению к ним, слугам, беспощадное — распоряжение, то дело нешуточное. Его Высочество, чей покой им придётся нарушить, может и помиловать, если они будут достаточно осторожны, однако расстроенный визирь, за которым горько вздыхает не менее печальный халиф, наверняка не пощадит за непослушание. Поклонившись до земли, слуги поспешили исполнить приказ и убрались с удручённых глаз.       Фахим и Ясир посмотрели друг на друга и вздохнули. Угрюмая спина Саида беззвучно выражала свою полную солидарность.       Трое старых друзей приготовились ждать. Конечно, Его Высочество вернулся не далее как минувшей ночью, но все они знали, насколько деятельным он может быть, и никто из них, в том числе его отец, даже на спор не взялся бы предсказать, где и в каком виде сейчас может находиться неугомонный надзиратель. Своё прозвище молодой чиновник оправдывал с лихвой!       К их общему удивлению ожидание оказалось недолгим — не успели они обменяться и несколькими тяжёлыми взглядами, как им доложили о прибытии мужчины, чья слава гремела на всю столицу и даже за её пределами, не делая различий между светскими скандалами и доблестными заслугами перед лицом государства.       Ворота в сад распахнулись, поддерживаемые услужливыми руками, и три пары глаз устремились в сторону, где стоял прямой и тонкий, как стрела, одетый в безупречный белый наряд, чуть колышущийся от лёгкого ветерка, сам Его Высочество Адиль, гроза дворца и всей столицы. Выдержав короткую, но достаточную для создания правильного впечатления паузу, молодой мужчина неспешно приблизился к трём фигурам, заседающим у накрытого стола, и обвёл взглядом удручённое собрание самых влиятельных лиц государства. Его глаза прошлись по угрюмым лицам и остановились на нетронутых угощениях, отдельно отметили испачканный край тарелки рядом с великим визирем и скомканный платок подле неё, после чего Его Высочество, чуть приподняв одну из тонких прямых бровей, невозмутимо и немного холодно спросил:       — Отец, дядя Фахим, Саид, что случилось? По какому вопросу вы меня вызывали?       В его голосе и во всём его виде чувствовалось достоинство, каким не мог похвастать даже сам халиф, и в придачу к этому достоинству в блеске его глаз проглядывало плохо скрываемое недовольство — вольность, которую один только Адиль ибн Ясир и мог себе позволить при общении с персонами, значительней которых были разве что боги. Впрочем, один из тех, кого в древности почитали как бога, как раз сидел сейчас среди них.       — Сын, беда стряслась! — с глубоким чувством сказал визирь, запив горькие слова вином, не слишком старательно замаскированным под виноградный сок. Адиль чуть заметнее приподнял бровь, обозначая вопрос, и отец, вздохнув, махнул рукой на изысканные кушанья. — Что скажешь про это?       Адиль с большим сомнением посмотрел на отца, но весь облик визиря, как и вид остальных, говорил, что те далеки от шуток. Молодой чиновник бросил подозрительный взгляд на Саида, но тот, всегда жизнерадостный и говорливый, был непривычно угрюм и молчалив, отчего вся картина, развернувшаяся перед дворцовым надзирателем, становилась ещё необычнее.       Какое-то время Его Высочество молча и пристально разглядывал сочные и блестящие от масла куски мяса, разложенные по драгоценным блюдам в безупречном порядке. Затем, осторожно подобрав и без того достаточно узкий рукав, чтобы ненароком не испачкать его, мужчина взял со стола нож и наугад пошевелил некоторые особенно подозрительные куски.       — Гадость, — презрительно заключил он, брезгливо отбросив нож.       Под пристальными взглядами шести обеспокоенных глаз Адиль достал белоснежный платок и тщательно вытер и без того безупречно чистые пальцы, которые касались только рукояти ножа. Завершив эту совершенно лишнюю процедуру, он бросил тряпицу на стол.       — Вот! — с мрачным торжеством кивнул великий визирь, для пущей ясности эмоционально взмахнув рукой.       — В моём халифате едят человечину! — с надрывом взревел халиф, патетично воздев руки к небу.       Его Высочество Адиль удивлённо приподнял брови, готовясь выслушать подробности столь необычного происшествия.

* * *

      Пока Саид мрачно стягивал с себя уличные одежды, скрывающие всё, кроме лица и кистей рук, и переодевался в куда более привычные широкие штаны и свободную рубаху, второй обитатель необычного дома в горе хлопотливо и сноровисто заваривал душистые травы, известные своим благотворным воздействием при нервных потрясениях. На этот раз не в маленьком чайничке, а в кувшине внушительных размеров.       — Ну что, отнёс еду? — спросил Му Луань, поставив дымящуюся чашку с горячим чаем перед устало опустившимся за стол Саидом. Через несколько мгновений около неё тихо звякнула вторая — для самого Му Луаня.       — Отнёс, — немногословно отозвался Саид и отпил из предложенной ему чашки.       — И как?.. — осторожно подтолкнул его к дальнейшему рассказу Му Луань, садясь рядом и заботливо убирая растрепавшиеся голубые волосы с хмурого лица. — Если бы знал, что ты вернёшься таким хмурым, ни за что бы не послал тебя туда одного. Что-то плохое случилось?       — Теперь весь халифат не будет есть мясо, — сообщил джинн с тяжёлым вздохом. — Объявили пост без срока, до особого указа халифа.       Му Луань опешил, в первый миг не найдя слов.       — Ты что им наплёл, сказочник?! — возмутился он, хватая Саида за рубашку, как только вновь обрёл дар речи.       — Ничего я не плёл! — искренне обиделся Саид, безукоризненно выдержав пылающий недоверием и укором взгляд Му Луаня. — Это визирь вызвал сына и отправил его проводить расследование. Я вообще в стороне сидел, молча птиц кормил!       — Расследование? Визирь своего сына вызвал?! — обмер Му Луань, выпуская уже начавшую потрескивать ткань из ослабевших пальцев.       Не нашлось бы в столице и окрестных городах такого человека, который бы не знал, что Его Высочество Адиль, единственный и горячо любимый сын великого визиря Ясира, лично берётся только за самые серьёзные и сложные дела. Невозможно было представить этого внушающего ужас мужчину бегающим по мелким поручениям или копающимся в чепухе, не стоящей внимания. Где звучало имя Адиля, там, несомненно, творилось дело государственной важности.       Знал об этом и Му Луань, сразу растерявший весь боевой запал и одним только упоминанием грозы столицы убеждённый в совершенной и неоспоримой правдивости слов Саида.       — Что же там произошло? Всего раз с тобой не пошёл! — пробормотал он. — И что расследуют?       — Да вот то самое, о чём тот парнишка говорил, — вздохнул Саид, одной рукой обнимая притихшего Му Луаня и прижимая его к себе. — Людоедов ищут.       Му Луань от таких новостей тихо ахнул, прикрыв рот узкой ладонью.       — Это что же получается? Бедный ребёнок с этим уже сталкивался? — прошептал он с ужасом. — Выходит, мы зря были с ним так суровы? Но кто же мог накормить его такой дрянью? Погоди... Мальчик говорил, что родитель его совсем не любит и плохо с ним обращается. Неужели отец? Жалеет денег на хорошее мясо?       Саид с Мурадом посмотрели друг на друга и слаженно вздохнули, покачав головами, после чего Саид поцеловал распереживавшегося Му Луаня в макушку.       — Ничего, теперь объявили пост и сам Шайтан начал расследование, скоро всех людоедов отловят и должным образом накажут. Больше ребёнку никогда не придётся есть эту гадость, — сказал джинн, поглаживая худые плечи, кажущиеся в его огромных руках хрупкими, словно фарфор.       Невозможно было сказать, на кого из них это нехитрое занятие действовало благотворнее. Они сидели, обнявшись, и постепенно на лицо Саида возвращалась прежняя безмятежность, разгоняя тучи, затемняющие обычно счастливое лицо. Му Луань, пригревшийся на широкой груди, тоже заметно успокоился. Положив голову на плечо Саида, он ненадолго прикрыл глаза и едва заметно улыбнулся.       — И правда, — кивнул Му Луань, совершенно забыв про все свои подозрения и опасения насчёт Абу. — Но мальчика жалко. Неплохой ведь ребёнок, но до чего же пугливый! Даже за шкаф от тебя спрятался. А с другой стороны, кто бы не был, если бы с ним так обращались?       Саид задумчиво кивнул и крепче сжал в объятиях свою обеспокоенную красавицу.       — А может, возьмём да усыновим? — внезапно предложил он. — Если отцу не нужен, у нас хоть питаться нормально будет. И с нашим племянником вдруг да подружатся! Тот конечно, сорванец, каких поискать, но, может, этот мальчик на него хорошо повлияет. Да и есть в нём что-то этакое… Очень знакомое. Как будто и не чужой человек вовсе. Тебе так не кажется?

* * *

      Пока в пышном Багдаде разворачивались события пугающие и неожиданные, пока чиновники, созванные Его Высочеством Адилем, подобно суетливым муравьям принимались за кропотливую работу, а шпионы и инспекторы разбредались по лавкам и рынкам и смешивались с ещё ни о чём не подозревающей сонной толпой, пока весть об указе халифа о начале строгого поста неудержимой волной растекалась по узким улочкам и площадям, приводя в ужас всех жителей, не имеющий обо всём этом решительно никакого представления Абу уверенно шёл по прямой и широкой дороге, ведущей за далёкий горизонт.       Когда юноша вывалился за двери поразительного дома в горе, все его чувства, подвергшиеся непредвиденным и очень суровым испытаниям, представляли собой спутанный клубок, в котором никто не сумел бы разобраться. Яркие впечатления от нового знакомства настолько затуманили его разум, что он, лишившийся способности мыслить ясно, даже не догадался раздобыть себе какой-нибудь транспорт и отправился в соседний город на своих двоих, о чём вскорости и пожалел, едва беспощадное солнце, набрав достаточную высоту, начало ощутимо припекать.       Впрочем, вскоре нашлась и польза от его пешей прогулки. Если не считать случайных людей, проходивших или проезжавших мимо него, Абу оказался наедине с самим собой и наконец получил возможность попытаться если не разобраться в сумбурных событиях невероятного утра, то хотя бы уложить их в своей голове в более удовлетворительном виде. Никем и ничем не отвлекаемый, он тщательно обдумал эту странную встречу и разложил свои воспоминания на две неравные кучки: то, что вопросов не вызывало, и то, что до сих пор оставалось непонятным. Непонятного оказалось больше, однако юноша не унывал — Абу решил, что хозяева горы вовсе не такие злые, как о них говорят слухи, а очень даже добрые, ведь они не только никак не навредили ему, но ещё и вызвались помочь. Не стоит и уточнять, что они вовсе не были обязаны этого делать, тем более что он, Абу, бесцеремонно вторгся в их жилище и было бы гораздо менее удивительно, если бы его вытолкали взашей. Размышляя таким образом, юноша решил для себя, что жители таинственной пещеры очень хорошие люди. На том совершенно успокоившись и вернув себе пошатнувшуюся было бодрость духа, юный вершитель правых дел уверенней направил свои стопы в сторону, где его ждал самый первый и оттого только более важный подвиг.       Когда он подошёл к предместьям небольшого городка, время ещё не перевалило через полдень, а утреннее солнце, уже разогнавшее ночную прохладу, не успело набраться всей своей неистовой мощи — окрестные города, выросшие из крохотных поселений, располагались совсем рядом друг с другом и с некоторых пор даже считались окраиной разрастающегося Багдада, так что юноша смог добраться до нужного места всего за пару часов, хоть и шёл пешком. Осмотревшись по сторонам, Абу аль-Касбадин без труда заметил достаточно большой холм, каменистые склоны которого были стёсаны и превращены в отвесные стены. На его вершине стоял дом, каких повсюду великое множество: самых обычных размеров и окружённый, как полагается, высокой стеной. Ничего больше видно не было. Людей в округе тоже не нашлось.       Почесав макушку, Абу уже принялся размышлять, как же ему поступить теперь, но вдруг заметил, что из-за холма как будто виднеется какое-то сооружение. Юноша сразу же заинтересовался находкой и направился прямо к ней, а обогнув холм, обнаружил, что у его подножия вплотную к каменной стене кто-то выстроил нечто похожее на временное укрытие или даже небольшую хижину. Тем не менее стены, крыша и даже дверь убогого жилища были густо усыпаны пятнами копоти и неровными пробоинами, некоторые из которых кто-то наскоро залатал.       Поразительное это было зрелище! Юный Абу застыл на месте, разглядывая странный домишко, и с каждым брошенным взглядом удивлялся всё больше. Выстроена лачуга была на странный, нездешний манер, и будто бы прилепилась намертво к каменной стене, наподобие птичьего гнезда, точно её хозяин боялся, что она сорвётся и улетит куда-то в пропасть. Вокруг неё стоял чахлый, местами жестоко изломанный забор из скудно воткнутых в землю веток. Даже малейшего намёка на привычные каменные стены, сохраняющие частную жизнь хозяев в тайне от чужих глаз, не было и в помине. Крышу же покрывали пучки сухой травы, набросанные поверх перекрытия. До чего же необычное сооружение! И кому оно могло пригодиться?       Слишком долго терзаться муками любопытства Абу не пришлось — по всей видимости, хозяин хижины заметил остановившегося у его жилища юношу, и вслед за надрывным скрипом двери из дома вышел мужчина в иноземной одежде. Он шагнул за порог, прикрыл за собой вход и сложил руки на груди, выжидательно и даже с вызовом уставившись прямо на Абу.       Но юный вершитель подвигов никакого вызова во взгляде и позе незнакомца попросту не заметил, как не заметил и потрёпанной, много раз стиранной и даже в нескольких местах залатанной одежды — он во все глаза рассматривал чужестранца, который оказался молодым и очень красивым. Его мужественную и благородную красоту не портила ни пробивающаяся щетина, ни загорелая кожа, ни хмурый и неприветливый взгляд. Даже не слишком длинные, явно отросшие без долгой стрижки волосы, собранные в неопрятный хвост, из которого выбилось множество коротких прядок, скорее придавали ему какое-то особое, дикое, очарование, чем внушали отвращение и неприязнь своей неухоженностью. Абу, совершенно не ожидавший подобной встречи, оказался заворожён этим зрелищем и даже забыл, зачем он вообще сюда пришёл.       — Кто ты такой? — наконец спросил незнакомец, недружелюбно сведя густые брови.       — Абу, — глупо улыбнулся Абу аль-Касбадин.