Погоня за золотом

В их следующий выходной день Ойкава снова материализуется у его двери и вытаскивает Ивайзуми за запястье, быстро бормоча о его утренней тренировке и жалком состоянии эмпанад в кафетерии за обедом, и, конечно же, «ты снова пропустил мой матч, не так ли? я лишаю тебя привилегий лучшего друга!» Хаджиме чертовски устал от многочасовой работы над больным плечом Бокуто на тренировке, а затем едва успел съесть хотя бы половину обеда, так как Хошиуми начал жаловаться на боль в спине. Но он засовывает кулаки в карманы и спокойно позволяет Ойкаве тащить его за собой в своих злоключениях. Они проводят целый час, перемещаясь между различными магазинов одежды на тесных улочках Харадзюку. Тоору примеряет огромное количество разнообразных вещей, учитывая, что у него совершенно нет вкуса в одежде; Ивайзуми просто ворчит «отлично» каждый раз, когда Ойкава устраивает дефиле в очередном укороченном топе и чуть не вышибает мозги ногой манекена. Хаджиме даже позволяет затащить себя, хотя и неохотно, в уличную пурикуру, чтобы сделать одну из этих ужасных фотографий в стиле «кавайного аниме-дерьма». — Ну, я собираюсь положить её в свой шкафчик, — усмехается Ойкава, — и сказать всем в команде, что это моя супер милая девушка! Уже поздний вечер. Они сидят в пекарне на одной из угловых улиц, известной своими пышными блинами и огромными ангельскими крыльями на входе, возле которых выстроилась толпа девочек-подростков, чтобы сделать фотографии. Хаджиме уселся в кресло, в которое едва ли поместил свои бёдра, а виноградная лоза с ближайшей полки продолжает касаться его макушки. Но как же приятно сидеть в уютном кафе вместе с Ойкавой и дымящимся чайником между ними. Он сделает это снова. Ивайзуми фыркает. — Сначала они должны поверить, что есть кто-то, кто может терпеть твою задницу. — Ты терпишь меня, — замечает Ойкава. — Едва-едва. — Это всё равно считается. Хаджиме даже не может спорить, потому что да, он терпит эту задницу и его задницу. Даже любит его. — Я думаю, это что-то вроде Стокгольмского синдрома, — размышляет он. — О, мне это нравится. Ты можешь быть моим заложником! — Ты, идиот, это ведь ненормально. — Ну, думаю, это звучит замечательно. Я ведь получу всего тебя для себя, — глаза Тоору загораются, а сам он заметно оживляется. Чуть поковыряв вилкой, он вытаскивает ярко-красную клубнику из-под толстого слоя взбитых сливок на своей тарелке и перекладывает её на тарелку Хаджиме. — Для тебя, — воркует он. — Ты сегодня был очень послушным. — Ты что, меня воспитываешь? — Я вознаграждаю тебя, дорогой Ива-чан. Не заставляй звучать эти слова так уродливо! — Это ты уродливый, — огрызается Хаджиме и запихивает эту чёртову клубнику в рот целиком. Это так мило, а Ойкава хорош собой, и это чертовски бесит Ивайзуми. Тоору делает вид, что игнорирует это замечание. Он оглядывается через плечо и ахает. — Нет очереди на ангельские крылья! Как же повезло! Пошли, быстро, надо успеть. — Черт возьми, я… В итоге он делает тысячу и одну фотографию Ойкавы, позирующего перед стеной. Его модельная улыбка против неловких командных селфи Кагеямы в инстаграме… Какой же позор. Они даже делают один неохотный снимок их двоих; Хаджиме корчит злую рожу, а Тоору всё равно сиял и выглядел чертовски счастливым. Фото совершенно не имеет смысла, потому что два человека не должны делиться одной парой крыльев (исходя из логических выводов), но именно этот снимок Ойкава решил опубликовать в своём инстаграме. — Я не публиковал фотографии с тобой в… — быстро просматривает свою ленту, пролистывая огромное количество своих ранних утренних селфи с тренировок, фотографии уличной еды, а также ту печально известную фотосессию с Хинатой на пляже в Рио, — восемь лет. Восемь лет, Ива-чан. Хаджиме складывает руки на груди. — Да, это то, что обычно происходит, когда люди живут на разных континентах. — Этого не должно было быть! — Ойкава хмурится. — Ты мог бы навестить меня. Боже. У меня достаточно места для нас обоих. — Где я должен был взять время и деньги, чтобы сделать это? В те дни Ивайзуми был нищим и неуклюжим студентом колледжа. Всё, что он зарабатывал, работая неполный рабочий день в медицинском центре кампуса, шло на финансирование его слишком дорогих учебников. Если он когда-нибудь увидит ещё одну чашку рамена или коробку с макаронами и сыром быстрого приготовления, его честно вырвет. Хотя он немного скучает по Чик-фил-А. Ойкава моргает. — Ну, если это было проблемой, тогда ты должен был просто сказать мне об этом. Я мог бы послать… Это, кажется, приходит ему в голову только сейчас. Он захлопывает рот, и множество мысленных вычислений проходит через его голову, отображаясь в глазах. Сколько времени прошло с тех пор, как Хаджиме видел этот взгляд? Наверное, примерно столько же, сколько времени прошло с их последней общей фотографии. Это было само по себе странное воспоминание. В последние две недели, предшествовавшие их выпуску, Ойкава водил Ивайзуми в зоопарк Ягиямы на специальную выставку драконов из острова Комодо и даже не высмеивал его за то, что тот больше часа стоял перед ними. Вокруг были яркие цветы вишни, и Ойкава потащил их к ближайшему колесу обозрения, чтобы они могли полюбоваться прекрасным розовым видом на весь парк. Они сфотографировались там, на вершине колеса обозрения. Вероятно, это была их искаженная версия свидания. Тоору продолжал улыбаться своими дешевыми пластиковыми улыбками, которые, как он знал, Хаджиме мог видеть насквозь, и переходить в слишком долгие и загадочные паузы, которые, как он знал, Ивайзуми заметит. Ну что же, у Хаджиме за всю жизнь было достаточно практики, чтобы научиться заполнять пробелы между всем, что ещё даже не было сказано. В конце концов, именно он поднял этот вопрос. Они пили коктейли в месте, где можно отдохнуть, как вдруг Ивайзуми опустил взгляд на свои кроссовки и сказал: — Ты скоро уезжаешь, не так ли? Ойкава сначала напрягся, но потом кивнул. — За границу? — отважился спросить Хаджиме, как бы невзначай отметив свой любимый вкус у коктейлей. — Это Бланко-сан, да? Потому что он уезжает… Ещё одна пауза, затем ещё один кивок. Хаджиме тоже кивнул, как будто всё вдруг встало на свои места в соответствии с каким-то планом, и он всё ждал, когда эта последняя деталь подойдёт. Всё начинало обретать смысл: вновь вспыхнувшая ярость в глазах Ойкавы, его лихорадочная решимость победить в финале по английскому, вся его весенняя уборка с почти маниакальной интенсивностью. Ойкава иногда начинал наклоняться ближе к лицу Хаджиме, к его рту, тяжело моргая и закусив губу, но всё равно одёргивал себя. Он тренировался быть на расстоянии. Ивайзуми откинулся назад, поигрывая соломинкой и обдумывая новости. Он мог бы сказать что угодно, но самое важное «Когда? Надолго?» Он мог бы даже сказать: «Оставайся на связи, или я буду скучать по тебе, потому что я не прожил и дня, когда тебя не было рядом со мной». В конце концов, всё, что он сказал, было: «Тебе лучше не возвращаться с какими-либо сожалениями.» Хаджиме думает, что, может быть, это первый раз в их жизни, когда Ойкава послушал его. Ивайзуми возвращается в настоящее и запоздало понимает, что Тоору обращается к нему. — Хорошо, хорошо! — говорит он, дико размахивая руками. Он весь оживился, очевидно, придя к какому-то решению. В его глазах мерцают звезды. На некоторых моментах его голос срывается от волнения. — Забудь, что ты что-то слышал! Теперь это будет сюрприз! Черты лица Хаджиме разглаживаются. — Как хитроумно. — Фу, Ива-чан! Это будет сюрприз, и ты будешь удивлён, ты меня понял?! — командует Тоору, тряся его за плечи. Хаджиме отказывается сказать «понял», и тряска продолжается как-то слишком долго, по крайней мере, до тех пор, пока армия из девочек-подростков с камерами не начинает сверлить дыры в их головах. Ивайзуми замечает, как их глаза скользят по лицу Ойкавы без малейшего признака узнавания, хотя одна из них немного краснеет под жестким взглядом Хаджиме. Они вернулись за свой стол, чтобы доесть свои блины, ощущая, как глубокая усталость дня начинает их догонять. Ивайзуми смотрит прямо в глаза своему лучшему другу и спрашивает его: — Эй, Ойкава. Ты ведь ни о чём не жалеешь, правда? Тоору с усилием проглатывает сливки. — А? Это что, та часть свидания, когда мы философствуем и делимся своими историями из жизни? Впрочем, ты и так знаешь историю моей жизни, Ива-чан. Его поддразнивание не вдохновляет на замечание, а лишь на обычное раздражение, настолько знакомое, что они, вероятно, могли бы назвать его всей сутью их отношений. Ойкава совершенно не обеспокоен тем самым взглядом, а продолжает всё так же счастливо сиять. — Нет. Не могу сказать, что жалею, Ива-чан. — Ни о чём? Улыбка Тоору безупречна. — Ни о чём. Даже ты… — Хорошо, — говорит Хаджиме. — Если бы ты вернулся, сожалея о чём-то, я бы вышвырнул тебя на солнце. Ойкава медленно надувает губы. — По крайней мере, сделай так, чтобы наказание соответствовало преступлению. — Отлично соответствует, придурок. Ты устроил целый спектакль о своём отъезде. Сначала Яхаба действительно думал, что у тебя неизлечимый рак или что-то в этом роде. И не забывай о том ужасном слайд-шоу, которое ты заставил нас посмотреть. — Это было мило, и это было трогательно, и… — Это было отвратительно. — О, какое громкое слово для такого маленького человечка. — Я собираюсь вонзить тебе в глаз эту вилку. Десять минут спустя, когда их тарелки были пустыми и счёт оплачен, они продолжали препираться, спускаясь вниз по улице. Хаджиме не помнит, но почти уверен, что их извращённое свидание в зоопарке восемь лет назад закончилось точно так же. Есть в этом что-то утешительное. Когда их спор начинает переходить в нечто совершенно нелепое, они начинают смеяться, после чего трудно остановиться. От станции Качидоки до Деревни ещё двадцать минут ходьбы, но они не против прогуляться. Летний воздух так приятно пахнет. Они идут и говорят обо всех Сендайских Лягушках, которые, как они уверены, Яхаба спрятал где-то в своём шкафу, и всё так же смеются. Когда вокруг не осталось людей и они остались вдвоём, идя по пустому тротуару, Ойкава берёт одну из рук Ивайзуми и переплетает их пальцы. И Хаджиме позволяет ему. Как в тот день восемь лет назад. Да, думает Хаджиме, есть в этом что-то утешительное.

***

В четвёртом матче Япония отправляет Польшу паковать свои вещи домой, а Аргентина не слишком уж отстаёт от своей чистой победы над Тунисом, который, к сожалению, теряет своего капитана из-за подвёрнутой лодыжки в середине второго сета и в итоге не может отыграться. Хаджиме видит размытое лицо Ойкавы, проецируемое на гигантский экран арены, а сдержанный триумф видится в его ухмылке, мало чем отличающийся от всех тех ярких интервью, которые он давал местным новостным каналам ещё в средней школе. Ивайзуми знает, что он никогда, никогда не изменится. На следующий день они вместе обедают в кафетерии и смотрят последний матч женской сборной против Бразилии на крошечном экране старого телефона Хаджиме. Ойкава хмурится, когда Аманай Канока появляется в поле зрения. — Знаешь, капитан «Нииямы» отшила меня ещё на третьем году старшей школы. Ивайзуми фыркает. — Знаю. Мацукава снял всё это. — Он был там? — Тоору выглядит пораженным, как будто это не было совершенно обычным делом, что девушки в Сейджо теряют интерес к мечтательному капитану волейбольной команды, когда знакомятся с ним поближе. — Ты стоял перед спортзалом, когда половина префектуры входила и выходила, тупица. А чего ты вообще ожидал? Ойкава очень громко хмыкает вместо какого-либо адекватного ответа. На экране Аманай обеспечивает сет-поинт для своей команды убийственной подачей, и Тоору хмурится, как будто его снова публично унизили. Хаджиме придётся откопать то старое видео и показать ему, просто чтобы посмотреть, как тот взорвётся. Они заканчивают тем, что пропускают 90-минутный матч, а людей вокруг них становится всё меньше. В какой-то момент мимо проходит Ушиджима со своим телефоном, поднятым повыше, вероятно, в поисках лучшего сигнала для своего привычного разговора с Тендо по фейстайму, и Ойкава бросается под стол с неприятным визгом. — Он ушел? — Пока нет, — говорит Хаджиме, глядя, как спина Вакатоши удаляется всё дальше. — Почему бы тебе не пососать мой член, пока ты ждёшь там внизу, пока Ушивака уйдёт? Тоору вылезает с сердитым взглядом. — Ха-ха, очень смешно. Ивайзуми отправляется на дневную тренировку с легким сердцем, всё ещё посмеиваясь про себя. Его телефон буквально разрывается из-за бесполезных сообщений от Ойкавы, который разговаривал по телефону с матерью Хаджиме («Мой любимый Иваидзуми», — огрызнулся он, прежде чем отшатнуться с «Нет, нет, я не это имел в виду!», когда Ивайзми встал, чтобы уйти). Сакуса смотрит на Хаджиме, когда его телефон вибрирует в пятый раз подряд, но ничего не говорит — бережет своё презрение для более неукротимых членов их команды. — Ива-Ива, ты, конечно, очень популярен! — Бокуто смеётся, подходя к нему сзади. Он быстро выключает телефон, смущённый. Последнее, что он видит, это «как красавица может родить такого зверя?» и делает мысленную пометку дать Ойкаве подзатыльников. — Извини, виноват. Может, немного размять твоё плечо перед тренировкой? Когда Хаджиме укладывает Бокуто на коврик для йоги, мягко массируя его плечо, а Котаро вытягивает шею и щурится на него знающими, горящими мёдом глазами. — Этот парень, Ойкава, особенный? Ты опять с ним разговаривал. Я прав? — Э-э… — это ведь только верхушка айсберга, чтобы описать, где он находится в жизни Хаджиме. Как можно взять и подвести итог жизни, которую они провели с Ойкавой Тоору? — Он мой старый товарищ по команде, — в конце концов говорит Ивайзуми с кислым привкусом во рту. Бокуто понимающе кивает. — Я тебя понял. Товарищи по команде очень важны, даже когда они и давние друзья. У меня был один товарищ по команде, его звали Акааши, ну, не был, а есть, потому что он всё ещё жив, слава богу, и он… Хаджиме позволяет ему продолжить монолог о своём старом товарище по команде в течение большей части их сеанса, слушая всё в полуха. Бокуто явно забыл, что он слышал всю эту болтовню ещё когда впервые узнал, что Котаро дружил и с создателем, и с редактором Зомбиша, или когда Бокуто подсадил его на мангу, или каждый раз, когда он вспоминает свои старые дни в Фукуродани, или каждый раз между ними. Что-то будто покалывает Ивайзуми: уважение или какая-то форма отдалённой ревности. Никогда ещё им с Ойкавой не было так легко определить себя. Часть его хотела бы, чтобы он мог спокойно носить с собой фотографии Тоору, открыто хвастаться им перед теми, кто спрашивал о нём, и даже перед теми, кто этого не делал, говорить людям: «Эй, посмотрите на этого парня, посмотрите, как много он для меня значит». Двадцать один год и некоторые изменения в будущем, а он всё ещё пытается понять, что делает Ойкаву особенным. Он его старый товарищ по команде; его лучший друг; мальчик, которому принадлежит половина всего существования Хаджиме. — Перестань надоедать ему, чувак, — говорит Яку, подходя к ним. — По крайней мере, твои бывшие товарищи по команде были, ну как бы так сказать, полу-нормальными. Моя команда могла бы сойти за цирковую группу. Хината подпрыгивает, таща за руку сопротивляющегося Кагеяму. — Главными циркачами были Карасуно! Верно, Кагеяма? Помнишь вечеринки у Нойи-сана? — Как это возможно без Мии в вашей команде? — усмехается Сакуса. Невозмутимый, Ацуму сдувает чёлку с лица потоком горячего воздуха. Его ухмылка дерзкая и уверенная, а руки широко раскинуты. — То, что они говорят, правда. Вечеринка не начнётся, пока я не войду. — Это был не комплимент, идиот. — Можешь быть ослом, сколько хочешь, Оми-ном-ном, это только делает меня сильнее. — Ном-ном! — эхом отзывается Бокуто, радостно посмеиваясь при виде новообретённого ласкательного имени. Сакуса поднимает глаза к потолку, а его лицо напоминает плакат с надписью «За что мне эти идиоты?», и, надувшись, идёт в противоположный конец помещения, чтобы спокойно сделать растяжку. К несчастью для него, он оказывается в прямой видимости Хошиуми, и вся команда может наблюдать, как его душа физически отделяется, когда он подвергается бессмысленной болтовне на предельной скорости. Тренировка проходит так же хорошо, как и любая другая — несколько неудач и несколько пустяковых споров здесь и там, ничего, что не может исправить хорошая ругань. Ивайзуми сидит в раздевалке после, ожидая остальных членов своей команды. Он перезапускает свой телефон, чтобы получить огромный поток сообщений, и читает весь этот кошмар, начиная с «я думаю, что твоя мама хочет официально усыновить меня, как своего сына, хе-хе» и заканчивая «о боже, твоя мама просто слегка намекнула, что хочет похитить меня и спрятать в своём шкафу, чтобы я не мог вернуться в Аргентину.» — О, это Ойкава-сан? — спрашивает Хината, выходя из душа как раз вовремя, чтобы увидеть улыбающегося Хаджиме. — Передай ему от меня привет! Следующим из-за завесы пара появляется Ацуму, голый, как грех, но больше озабоченный тем, чтобы вытереть полотенцем волосы. — Когда мы встретимся с этим чуваком? Раздевалка начинает кишеть спортсменами, и многие из них с большим интересом ждут его ответа. — Э-э-э… — Ивайзуми потирает шею. — Он стесняется? Хината смотрит, Кагеяма смотрит, Ушиджима смотрит, потому что это самая нелепая вещь, которую Хаджиме сказал за всю свою жизнь. Более точным утверждением было бы: «он чертовски мелочный». Но Ивайзуми не думает, что некоторые товарищи по команде оценят его честность. Хаджиме смотрит на множество лиц сборной Японии, которые выглядят сильными и впечатляющими, несмотря на унизительную ауру грязной раздевалки. — Встретитесь с ним в четвертьфинале, — говорит он. При его словах по комнате прокатывается волна энергии и рокота, похожая на взъерошивание павлиньих перьев. Ухмылка грозит расколоть лицо Ацуму пополам. — Чёрт возьми, да! — Сборная Аргентины будет в шоке! — восклицает Бокуто, кругами размахивая полотенцем и целясь Гао в глаз. — Ацуму. Бокуто. Наденьте какую-нибудь гребаную одежду… Япония проходит свой последний предварительный матч с почти комичной лёгкостью; Ивайзуми задаётся вопросом, не считается ли шлёпанье Бокуто и Хошиуми по задницам в раздевалке свёрнутыми полотенцами какой-то странной и извращённой формой тренировки. Хошиуми делает последний удар, затем прыгает на спину Ушиджимы, требуя, чтобы его несли, как какого-нибудь жокея, пока он машет ревущей толпе. Храбрый он или глупый? Ивайзуми ещё не определился. Матч на площадке В, проходящий в то же время, продолжает и дальше: Аргентина против США. Американцы заканчивают сет тремя эйсами, и матч перетекает в пятый и последний сет. Наблюдая за напряженной игрой, зрители коллективно грызут ногти. Даже Хаджиме чувствует, как холодный пот стекает по его шее, смотря на происходящее на большом проецируемом экране. Несмотря на всё это, Ойкава выглядит очень собранным. Камера ловит, как он разговаривает со своей командой в перерывах между съёмками, направляя их в бой с жутким спокойствием на лице. Пятый сет взрывается, как пушка. Атаки подаются с такой силой и скоростью, что может разорвать конечности. Нет ни терпения, ни благодати. Это чёртова кровавая баня. Ивайзуми не единственный, кто сейчас смотрит это из Японии. Его окружают с обеих сторон всевозможные товарищи по команде, охающие и ахающие, морщащиеся и делающие глупые комментарии о том, что «этот американский блондинчик похож на девушку, если прищуриться» и «заткнись, Ацуму.» Хаджиме не слушает их. Всё его внимание обращено только на аргентинского сеттера. Осознаёт всё раньше остальных. Ивайзуми видит предательское подёргивание уголка рта Ойкавы, что означает угрожающую вырваться усмешку. Фальшивый жест в сторону его внешнего нападающего заставляет блокирующих отойти к краю сетки, очищая путь для задней атаки своим асом, который пронзает воздух с яростью скоростного поезда. Рука Ивайзуми дёргается, подстёгиваемая мышечной памятью. Мяч сталкивается с полом в громоподобной спирали, рикошетя в неизвестные углы. И Аргентина побеждает. Хината рядом буквально сходит с ума, охрипнув от возгласов. Бокуто кричит «УУУУ» и бьёт себя в грудь, как обезьяна, уже рвущаяся на следующий матч после этого. — Я мог бы это сделать, — бормочет Ацуму Кагеяме, который энергично кивает в ответ. На лице Ушиджимы нет никаких эмоций. Хаджиме испускает вздох, о котором и не подозревал. Репортеры толпятся в зале. Либеро из команды США плачет, и пара его товарищей по команде отбивают камеры от него, чтобы не смели снимать. Сборная Аргентины поглощена вниманием — один журналист, разговаривающий с тренером Бланко, другой с их капитаном, и несколько камер, следящих за остальными игроками. Ойкава берёт случайный микрофон, откидывая влажную чёлку со лба. Он улыбается. Его взгляд скользит по стадиону, но Хаджиме знает, что Тоору не сможет заметить его на таком расстоянии, и их глаза не смогут встретиться. Но у него возникает яркое отчётливое ощущение, что именно с ним разговаривают, когда Ойкава заявляет: — Команда Японии. Мы идём за тобой.