Погоня за золотом

На следующий день, когда он вернулся с работы, его ждало ещё одно сообщение от Ойкавы. Хаджиме считает, что команда не будет возражать, если он ускользнёт от них на вечер, поэтому переодевается во что-то более повседневное, передаёт свою спортивную сумку Ушиджиме с тысячью сердечных благодарностей и садится в автобус, идущий от тренировочного центра. В своём телефоне он наблюдает за местоположения Ойкавы в тихом семейном ресторане. — Ну, здравствуй, Ива-чан, — Ойкава машет рукой со своего углового столика, призывая его к себе. Он, кажется, не замечает — или, скорее всего, не хочет замечать — дюжины или около того посетителей, которые поворачиваются, чтобы укоризненно посмотреть на него. — Заходи! — Ты идиот, — огрызается Ивайзуми, скользнув на сиденье напротив. — Потише. И что на тебе надето? Его приводящий в бешенство лучший друг невинно моргает ему из-за тёмных стёкол своих своих солнцезащитных очков, пока его лицо скрыто под краем гигантской шляпы. — Это? — он показывает на переднюю часть своей футболки, на груди которой напечатано Утконос Закко. — Ты подарил это мне, помнишь? — Это не то, что я имел ввиду, и ты это знаешь, Дерьмокава, — шипит он. — Сними хотя бы эти дурацкие очки. — Но, Ива-чан, а что, если меня узнают? На днях меня показывали по телевизору. Даже в поезде обернулось дохрена людей, просто чтобы посмотреть на меня! Хаджиме собирается задушить его. Он собирается убить своего лучшего друга, бросить его пепел в волейбольный мяч и швырнуть со всей силой куда-то в стратосферу. Может быть, тогда Ивайзуми обретёт покой. — Ты понимаешь, что это из-за дурацкого наряда? — выплёвывает он, устало потирая лоб. Прожить восемь лет без мигрени было, по крайней мере, лучше, чем ничего. — Хотя бы сними их, пока мы здесь. Ты ведёшь себя неуважительно. Ойкава подавляет улыбку и оказывается на удивление послушным. После того, как аксессуары были убраны на соседнее пустующее место, он кладёт подбородок на тыльную сторону сцепленных пальцев, а затем весело улыбается. — Перестань так реагировать, Ива-чан. — Ах ты, мать тв… Они оба расплываются в вежливых улыбках, когда приятный пожилой владелец заведения подходит, чтобы поставить между ними кувшин с прохладной водой и предложить меню. Они заказывают большой горшок набэмоно и столько риса, что можно было бы, кажется, прокормить небольшую армию. К тому времени, когда у него в животе оказывается еда, и Ойкава потчует его рассказами о том, как он занимался пляжным волейболом, Ивайзуми гораздо менее склонен к тому, чтобы убить его. — Знаешь, я никогда толком не рассматривал Токио, — говорит Тоору, размахивая кусочком тофу на конце своих палочек для еды. — Я имею в виду, да, у нас была экскурсия в храм Мэйдзи ещё в третьем классе, и в Токийский Диснейленд. Но всё равно… — Значит, я здесь, чтобы быть твоим гидом или ещё каким-нибудь дерьмом, — ворчит Хаджиме с набитым ртом. — Ну, раз уж ты настаиваешь и так любезно предлагаешь! Ивайзуми закатывает глаза, но не возражает. Они доедают, а затем выходят обратно на заметно пустеющие улицы. Ойкава снова надевает шляпу, но засовывает солнцезащитные очки за воротник футболки и дико улыбается Хаджиме. Тоору выглядит невыносимо мило, хотя Ивайзуми никогда не признает это — не получит Ойкава такого удовольствия. — Покажи мне всё, как местный житель, Ива-чан! — издевается он, подталкивая его за плечи вперёд. — Что вы с Макки делаете, когда встречаетесь? — Ну, мы в основном бросаем дротики в фотографии твоего лица… — Твоя ревность до жути неприлична. —… но если ты не готов к этому, — смеётся Хаджиме, — тогда можно сыграть в аркады. — О, избивать тебя будет так приятно. — Ха! Ты в деле, красавчик. Они отправляются в привычное для Ивайзуми место Sega, где они с Ханамаки провели бесчисленные ночи, гоняя на спортивных автомобилях и стреляя в NPC. Текущее соотношение выигрышей и проигрышей составляет 205 к 198 в пользу Хаджиме. Он любит напоминать ему об этом, почти так же сильно, как любит подшучивать над отвратительным коричневым костюмом, который он надевает на свои собеседования. К его гневу и разочарованию, Ойкава хорош. Он молниеносно схватывает правила и осваивает их очень быстро, а Ивайзуми, к счастью, выигрывает свою любимую игру, находясь на волоске. — Ты толкнул меня! — обвиняет его Ойкава, яростно управляя, когда его виртуальная машина сворачивает и сталкивается с дорожным знаком. — Это же гонки, глупый, так что это ты и должен делать. Каждый сам за себя здесь. Они играют достаточное количество раундов, чтобы начать получать грязные взгляды от других посетителей, желающих поиграть, а затем переходят к сражениям с персонажами Наруто, стрельбе по зомби и игре на барабанах Тайко в ужасной синхронизации. Счёт поднимается всё выше и выше, соответствуя их энергии. Они, вероятно, могли бы остаться здесь на всю ночь, пытаясь превзойти друг друга. Хаджиме скучал по этому. Ханамаки великолепен, но ни один соперник никогда не превзойдёт Ойкаву, который зажигает огонь где-то под животом Ивайзуми, который, как он думал, перерастёт после средней школы, но, как волейбол, Годзилла и бешеный стук его сердца при виде лица своего лучшего друга, он понимает, что это навсегда. Ойкава тратит добрых двадцать минут на то, чтобы вытащить маленького Кирби из автомата с игрушками, в конце концов скармливая ему последние свои монеты. — Эта глупая штука подстроена! — выплёвывает он, а Хаджиме хватает его за шею и уводит прочь, прежде чем тот может разразиться полномасштабной истерикой. Они спускаются на несколько кварталов вниз и начинают листать мангу, и Ивайзуми не представляет, как объяснить диковинный сюжет, несмотря на то, что владеет каждым томом. — Просто прочти, — ворчит он, купив первый том и сунув его в руки Ойкавы. — Ну ладно, если это Рыцарь-Зомби, и он живёт в стране, полной зомби, — хмурится Тоору, — тогда в нём действительно нет ничего особенного, не так ли? Я имею в виду, что он обычный детектив. Им даже не нужно быть зомби. — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — огрызается Хаджиме. — Зомби чертовски крутые. Ты пропустил ту часть, где они едят мозги всех преступников? — Тч, тч. Я думаю, это касается того, что медицинский работник так сильно любит кровь. — Да пошел ты. Он толкает Ойкаву, хмурясь, и спускается с того места, откуда они пришли. Приближается та часть ночи, когда некоторые магазины начинают закрываться. Хорошенькие девушки в платьях горничных стоят мимо прохожих с розовыми листовками, а уличные художники выстроились вдоль всего променада. Они наблюдают, как молодой уличный музыкант кланяется под бурные аплодисменты, а затем и чопорный скрипач, который играл фанк. Ойкава каким-то чудом замечает куклу Кирби в одном из уличных киосков и умоляет владельца продать её, несмотря на поздний час. Пара взмахов ресниц — и дело сделано. — Это для одного из моих товарищей по команде, — объясняет он. — У него странная одержимость Кирби, клянусь. Хаджиме засовывает кулаки в карманы. — Ага. Некоторое время они идут молча, уворачиваясь от спешащих пассажиров на станции. Их поезд прибудет через семь минут, и Ивайзуми надеется, что чудесным образом найдётся место, где можно сесть, если уж не ему, то хотя бы Тоору. Он не сразу замечает, что Ойкава смотрит на него проницательным взглядом, переминаясь с ноги на ногу под пристальным взглядом. — Что? — Не ревнуй, — говорит Ойкава, застав его совершенно врасплох. Уши Ивайзуми начинают гореть. — Какого хрена? Я не… Похоже, его это не убедило. — Конечно, нет. — Мечтай дальше, придурок. — То, что я купил Кирби для кого-то другого, не означает, что я не купил бы его и для тебя, Ива-чан. Если бы ты только сказал мне, что хочешь его… — Мне не нужен чёртов Кирби, — огрызается он. —… тогда я был бы безумно счастлив подарить его тебе. Тебе не нужно делать такое хамское и злое лицо и пугать всех на платформе. Не все привыкли к твоему лицу, как я… — Я брошу тебя под поезд, — рычит Хаджиме. — Кто-нибудь может просто вызвать охрану, и тогда где мы будем? — в этот момент он с удовольствием размахивает одной рукой, а другой прижимает игрушку к груди. — И вообще, Ива-чан, я сеттер. Я твой сеттер, а это значит, что это моя работа — замечать в тебе абсолютно всё. Все те хитросплетения и вещи, о которых ты не говоришь. Я знаю, как ты любишь талисманы. Помнишь свою одержимость Рилаккумой? Ивайзуми смущается. — Нам было восемь, чёрт возьми. В торговом центре был Рилаккума в натуральную величину, и это было так круто. Он говорит это, вцепившись в одежду Ойкавы, затаскивая его в вагон поезда и плюхая на первое свободное место. Хаджиме становится перед его ногами и хватается за верхний поручень для равновесия. Если бы это был Хината, или Кагеяма, или любой другой парень из его команды, ему, возможно, пришлось бы прикрыть их лица, но никто не реагирует на их присутствие. Когда они переходят на следующую станцию, Ивайзуми ворчит: — Кроме того, ты больше даже не мой сеттер. — Ну, технически, — говорит он, — я был последним человеком, который подавал тебе в последнем официальном матче, который ты играл. Это значит, что я всегда буду твоим сеттером. Он полон гордости за эту свою странную логику, криво улыбаясь из-под своей нелепой широкополой шляпы. — Прекрати. Потому что же ещё делать Хаджиме, если не помнить все те времена, когда они были с Тоору в команде? Когда он оттаскивал его в сторону посреди тренировки и говорил, что Ивайзуми драгоценный, сильный и самый незаменимый эйс — гребаный Ойкава всегда говорил самое неловкое дерьмо в его жизни, пока они тяжело дышали и потели. Хаджиме помнит, как ему было восемь лет, и Ойкава в пятидесятый раз пошел с ним в торговый центр, чтобы он мог ещё немного посмотреть на Рилаккуму в натуральную величину. Он помнит, как ему было десять лет, и Ойкава сидел рядом с ним, когда они впервые смотрели «Годзиллу»; когда ему было одиннадцать, и он улыбнулся, когда Ойкава прикрепил маленький брелок Годзиллы к рюкзаку, который он привёз для него из поездки с семьёй в Токийский Дисней. Он помнит, как в пятнадцать лет закатил глаза, когда Ойкава захотел смоделировать их новую униформу Сейджо на семейном ужине. Чёрт возьми, он даже помнит, как они впервые устроили часовое ралли — их лица, полные изумления, когда Ойкава мчался через сад и прыгал на него, падая назад в мокрую траву и катаясь в липкой грязи; как они обнимали друг друга, а затем поливали из шланга. — Давай попробуем в этот раз в течении двух часов! — сказал Ойкава, как будто он мог заниматься волейболом в одиночку. И Хаджиме ни за что не собирался садиться, когда Ойкава всё ещё стоял. Не найдётся такого сеттера, каким был для него Ойкава. Вслух Ивайзуми просто говорит: — Интересно, не слишком ли поздно присоединиться к Красным Соколам. Слышал, что в наши дни у них есть довольно приличный сеттер… Тоору не отвечает на это, но озорно улыбается, как будто точно знает, о чём думает Хаджиме. Как будто он знает все тонкости души друга и всё то, что он так и не произносит. — Молчи, — фыркает Ивайзуми, глядя в окно. Они едут обратно в Деревню, когда так много недосказанного между тем, что они уже сказали.

***

На второй день мужских турниров Хаджиме наблюдает, как его команда полностью уничтожает канадцев, одержав уверенную и заслуженную победу. На последнем сете мяч пролетает над сеткой достаточно раз, чтобы полностью уничтожить сердце Ивайзуми, но затем Ацуму посылает плавный фальшивый пас Ушиджиме, в то время как противники отвлекаются на неординарного Бокуто в качестве приманки. Затем барабанные перепонки Хаджиме чуть ли не лопаются от оглушительных криков толпы, когда мяч врезается в пол. Аргентине удаётся вырвать победу у Бразилии, вызывая у тех недоумение — Бразилия, волейбольная электростанция всего мира — и добавить скромные два очка к своему рейтингу к концу ночи. Ивайзуми не совсем удаётся замаскировать свой удар кулаком неловким движением, которое он придумывает на лету, когда Яку вопросительно поднимает бровь. Он даже не может заставить себя волноваться. К тому времени, когда они закончили свою послематчевую растяжку, обсудили каждый момент с игры и съели лёгкий ужин, наступило уже довольно позднее время, чтобы заниматься чем-то ещё, кроме сна. Команда собирается расходиться, чтобы отнести свои задницы в комнаты, издавая какие-то странные стоны или хрипы вместо нормальных слов. — Горжусь вами, ребята, — ободряюще говорит Хаджиме, и в ответ Ацуму тихо произносит что-то нечленораздельное, прежде чем их двери закрываются одна за другой. Когда Ивайзуми, наконец, падает на свою собственную картонную коробку-кровать, он чувствует себя так, словно несколько раз кувыркался в стиральной машине и был вывешен сушиться. Его кости адски болят. А глаза испытывают блаженство, когда закрыты. Сквозь веки он смутно ощущает жужжащий шум, пульсирующие стробоскопические огни несколькими этажами ниже его окна. Через некоторое время после старта кто-то где-то выиграл какой-то турнир и устроил праздник на квадроциклах, которые вдохнули жизнь и втянули большую часть Деревни в свой водоворот. В Олимпийской деревне никогда не бывает полной тишины — низкий, блаженный гул энергии пульсирует в каждом углу в любое время, и ты либо учишься игнорировать его или же позволяешь ему поглотить тебя целиком. Кроме того, в маленьких японских общежитиях никогда не бывает полностью тихо. Даже сейчас Хаджиме смутно может расслышать их Неуравновешенное Трио с, кажется, нескончаемым запасом энергии, производящее шум в коридоре — он слышит, как Бокуто кричит «бой подушками!» и громкий крик Хинаты, за которым следует приглушенный удар, предполагающий, что его ударили, — и задаётся вопросом, была ли вообще какая-то определнная цель в том, чтобы Ацуму поменялся комнатами. Но это всего лишь смутная, дрейфующая мысль. Ивайзуми закрывает глаза и через несколько секунд отключается. Громкий стук в дверь заставляет его проснуться. Глаза распахиваются, не приспособленные к яркому солнечному свету, согревающему его лицо. Стук продолжается и становится нетерпеливым. Он вслепую тянется к телефону. Сейчас 7.30 утра, и около пятидесяти уведомлений ожидают его. То, что сверху, от Мацукавы, отправлено час назад: «чертовски невероятно» — Ива-чан? Открывай, лентяй! Ох, он точно убьёт этого говнюка. — Ты с ума сошел? — плюет он в самодовольное лицо Ойкавы, распахнув дверь. Хаджиме, возможно, больше не заботится о своём росте, но как же эта разница между ними приводит в бешенство, когда приходится смотреть в это ублюдочное лицо. — Ты планировал проспать весь день? — говорит, пробираясь внутрь. — Я и не подозревал, что сборная живёт так уютно. — Мы договорились поспать сегодня подольше, придурок, — Хаджиме захлопывает дверь с большей силой, чем это необходимо. — Зачем ты здесь? Кого мне придётся убить за то, что он сказал тебе, где я живу? — Очень высокий мужчина с причёской, как у Киндаичи указал мне путь, — смеётся Тоору, буквально порхая по комнате. Он лениво смотрит между двумя кроватями — нетронутые одеяла тренера Хибариды против смятого одеяла Хаджиме, которое только что было отброшено в сторону, — и чувствует себя, как дома, устраиваясь на второй. — Я принёс тебе булочек. Ивайзуми смотрит то на запеченную оливковую ветвь, то на свою сахарную улыбку и принимает решение за долю секунды. Он вздыхает. — Думаю, убийство Якудзавы может подождать. — Вот это настроение! Ойкава напевает всё то время, которое требуется Хаджиме, чтобы немного освежиться в ванной, после чего он прокрадывается по коридору в комнату Бокуто, который лежит горизонтально на своей кровати, больше напоминая труп. Ивайзуми был бы обеспокоен, если бы не знал, что парень появится на тренировке через час с безумным количеством энергии. Украв пачку его фруктового сока личи, он быстро уходит. Ойкава и Хаджиме отодвигают одеяло второго и садятся, скрестив ноги, со своим импровизированным завтраком. Тоору вгрызается в лепёшку, а затем пронзительно кричит от восторга. — Это с клубникой, Ива-чан, твои любимые! — говорит он то, что было самым тщательно охраняемым секретом Хаджиме. Тоору отрывает примерно половину и наклоняется над коробкой, чтобы поднести лакомство ко рту Ивайзуми. Его пальцы скользят мимо зубов, когда Хаджиме кусает, немного отвлёкшись на свой телефон. В групповом чате Сейджо произошел взрыв из сообщений, которые он, очевидно, пропустил, пока спал. — К чему все эти гребаные монологи? — спрашивает Ивайзуми, начиная немного понимать, просматривая сообщения. — Они, конечно же, хвалят меня, — воркует Ойкава, всё такой же хвастливый. — Ты ведь видел, сколько эйсов у меня было на прошлом матче, не так ли? — Э-э-э… — мозг Хаджиме не в силах быстро придумать оправдание. — Извини, но нет. — Что? — Ойкава выглядит просто шокированным. Его нос морщится — стойкая плохая привычка ещё со школы. — Ты тоже пропустил мой матч! Как будто тебе всё равно! — У меня чёртова работа на полный рабочий день, идиот. Ты знаешь, почему я здесь? Тоору хмыкает. — Причина, по которой ты здесь, заключается в том, чтобы быть моим поклонником номер один. Поэтому ты здесь. — Я сожалею о всех поступках в своей жизни, которые заставили тебя думать, что я твой поклонник. Ойкава всё ещё свирепо смотрит, когда берёт булочку обеими руками и начинает сердито жевать. Затем резко начинает кашлять, и Хаджиме закатывает глаза, отвинчивая крышку бутылки с соком и протягивая её ему. — Если ты умрёшь на моей кровати, идиот, они подумают, что я убил тебя ради золотой медали. Тоору ухмыляется ему сквозь опущенные ресницы. — Они подумают, что ты убил меня, потому что у тебя лицо серийного убийцы. — Ты такой осёл. — Единственный и неповторимый, — звонко смеётся Ойкава. Всё, что Хаджиме хочет сказать, теряется из-за стука в его дверь. Неохотный голос зовёт через деревянный барьер, и оба поворачивают головы к нему. — Ивайзуми-сан? Ты не спишь? Могу я одолжить у тебя спортивную ленту? Тупица Хината не знает, как контролировать свои чёртовы прыжки. Кагеяма. Ойкава вскакивает, почти катапультируясь с кровати и падая на пол среди вещей Хаджиме, пытаясь стать невидимым. — Меня здесь нет, меня здесь нет! — шипит он, как будто Ивайзуми должен воспринимать всё это всерьёз. — Отошли его прочь! Поэтому Хаджиме говорит: — Заходи. Кагеяма осторожно входит, сначала оглядывая комнату, а затем делает всего два шага вперёд. Ивайзуми не уверен, куда ему следует смотреть: на руку, которую Кагеяма сжимает в другой, или на Ойкаву, яростно кричащего на него со своего места на полу. — Нужно, чтобы я посмотрел? — Всё в порядке. Ничего такого, что я не мог бы сделать сам, — Тобио смотрит на сумку с лекарствами, которую Хаджиме берёт с собой на работу, стоящую возле стены у двери. — Могу я здесь что-нибудь найти? Ивайзуми всё равно встает и начинает рыться в многочисленных молниях, чтобы вытащить свежий рулон ленты. Кагеяма неохотно позволяет ему оценить свою руку, и Хаджиме быстро исправляет его ушибленный средний палец. Убедившись, что его спортсмен не получил серьёзных травм, он позволяет ему вернуться в зал. — Тренируетесь дополнительно? — предполагает он. — Да. Я и Хината. Спасибо, Ивайзуми-сан. Увидимся на тренировке. Когда он поворачивается обратно, из-за матраса выглядывает копна волос Ойкавы. — Ты хуже всех, — говорит Тоору. — Я принёс тебе булочки, чудовище. Хаджиме падает обратно на кровать, подтягивая ноги к себе. Он берёт булочку, внимательно рассматривает её со всех сторон, а после слизывает куплю липкого яблочного джема. — Ты меня вообще слушаешь, Ива-чан? — кричит шестифутовый ребёнок-переросток. Он забирается обратно на кровать на сторону Хаджиме. — Ты держишься за обиды пятнадцатилетней давности, а чудовище и хуже всех я? Ойкава сжимает воротник его футболкм, как будто собирается вытрясти из него деньги или ответы, в итоге только хмурясь. — Я ненавижу Тобио-чана, — заявляет он. — Я ненавидел его в средней школе, я ненавидел его, когда он попал в национальную сборную в девятнадцать лет, и теперь я ненавижу его, потому что у него есть ты. Ивайзуми закатывает глаза, не обращая внимания на кулак на своей одежде. — Он нормальный парень. И это моя работа, идиот. Ты вроде не видел, чтобы я поднимал такой шум, когда ты решил сменить гражданство. — Ну, тебе следовало бы. Тогда, возможно, я бы этого не сделал. Их глаза встречаются, каждый вызывающе горит. Между ними материализуется что-то тяжело и липкое. Затем Хаджиме говорит: — Да, ты бы так и сделал. И разве не это именно то, что он так сильно любит в Ойкаве? Что его гордость и честолюбие всегда на первом месте, и это последнее, чем он сможет пожертвовать. Что, когда Хосе Бланко улетел в Аргентину после того, как завоевал его сердце на третьем году обучения, Тоору ничего не оставалось, как последовать за ним. Что независимо от того, кто пытался отговорить его от этого — их школьные консультанты настаивали, чтобы он сосредоточился на колледже, и даже Ханамаки и Мацукава обменялись обеспокоенными взглядами, услышав эту новость, — он твёрдо держался своей конечной цели и готов на всё, чтобы достичь её. Хаджиме знает, какое место он занимает в жизни Ойкавы. Он также знает, где он находится по отношению к этому вездесущему честолюбию. Он знает, что Ойкава никогда бы не остался в Японии, даже если бы он его попросил, точно так же, как Тоору знает, что Ивайзуми ничего такого бы не сделал. Дело не в том, чтобы просить Ойкаву отказаться от своей гордости. Речь идёт о признании того, что он не менее важен. Со стоном Ойкава падает вперёд и прижимается своим лбом к груди Хадзиме, а Ивайзуми позволяет ему это. — Я скучал по тебе, — говорит он приглушенно. Хаджиме кладёт руку ему на спину. — Да, да. Я тоже скучал по тебе. — Нет, Ива-чан, — он поднимает глаза. Его нос ударяется о челюсть Ивайзуми. Ресницы Тоору длинные, коричневые и совершенно чудесные. Они слегка подрагивают, и Хаджиме понимает, что если он немного наклонится вперёд, то его рот окажется на лбу Тоору. — Это я скучал по тебе, — говорит он, опаляя дыханием шею Ивайзуми. Хаджиме чувствует, как в груди поднимается жар. Должно быть, у него покраснело лицо. Какого чёрта. — У тебя сахарная пудра на губах, — с нежностью замечает Ойкава и тычет в неё большим пальцем. Автоматически язык Ивайзуми бездумно скользит по губе, слизывая остатки сладкого джема и пудры. Ойкава скользит вниз, наблюдая за этим движением, а после резко дёргается, отводя взгляд. Его глаза такие тёмные и бездонные. Ох… — Ива-чан, — с трудом выговаривает он. — Я… В дверь снова стучат. Слышится голос Кагеямы. — Ивайзуми-сан? Могу я просто взять ленту с собой? Я могу вернуть её обратно уже на тренировке. — Ох, он меня погубит, — стонет Ойкава и скатывается с кровати.