Погоня за золотом

Хаджиме просыпается на следующее утро раньше будильника. Он уже даже не может вспомнить, когда в последний раз в своей жизни не просыпался в шесть утра — это стало чем-то вроде привычки. Ивайзуми рассеянно ищет свой телефон на прикроватном столике, щурясь, когда утренний свет щиплет его глаза. Открыв мессенджер, посылает Ойкаве сообщение: ты встал? Ответ приходит спустя нескольких секунд: ага! Хаджиме хмурится. Он задаётся вопросом, перерастёт ли Ойкава когда-нибудь свою привычку засиживаться допоздна. Тоору обычно спал по минимуму, проводя потом весь свой день со слоем тонального крема под глазами, и отбивался от жесткого, неодобрительного взгляда Ивайзуми. Но теперь он был профессиональным спортсменом. И ему ли не знать о пользе хорошего полноценного сна. встретимся на первом этаже. там внизу есть кафе, где делают хорошие предтренировочные добавки. звучит как план! (∩ ❛ ڡ ❛ ∩) Хаджиме стонет, поднимаясь с жестких кроватей, предоставленных им в Олимпийской Деревне. Тренер Хибари уже встал. Его половина комнаты пустовала, а кровать уже была застелена. Ивайзуми быстро принимает душ и надевает тренировочное снаряжение из своего внушительного арсенала одежды ASICS, а затем бегом спускается на первый этаж. Ойкава уже ждёт его, одетый в стандартный синий спортивный костюм Сан-Хуана. Он вытаскивает кулаки из карманов, чтобы помахать. — Доброе утро, Ива-чан. Хорошо спалось? — Насколько это вообще возможно на этих дерьмовых кроватях, — ворчит он. Хаджиме не останавливается ни на секунду, а просто хватает Ойкаву за запястье и начинает тащить его за собой. Команда Японии прибыла на Деревенскую Площадь всего через несколько дней после её открытия. Хаджиме получил хороший шанс исследовать её, когда всё пустовало. Там были кафе, банк с международными банкоматами, универсальный магазин и тренажерный зал чуть дальше по улице, который со временем начал медленно кишеть нетерпеливыми спортсменами. Ивайзуми не очень-то пользовался многочисленными кофейнями, но быстро обнаружил, что коктейли там были не так уж и плохи. Каждый с органическим протеиновым коктейлем из смеси шпината и капусты в руке, они предпочли сидеть за столиком на улице у украшенной набережной, с ещё парочкой жителей деревни. Их руки так близко, а колени неловко ударяются друг о друга, но ни один из них не обращает на это внимания. Ойкава рассеянно пьёт через свою соломинку, время от времени грызя её край, а Хаджиме сжимает свою чашку стальной хваткой крепкой руки. Прошло очень, очень много времени с тех пор, как лицо Ойкавы было первым, что Хаджиме видел утром. Какая же странная мысль. Тоору замечает его пристальный взгляд и заправляет непослушный локон за ухо. — Ты что-то хочешь мне сказать, Ива-чан? Ивайзуми понимает, что невозможно отвести от него взгляд теперь, когда он видит его таким красивым, мягко освещённым солнцем, живым, крепким и главное во плоти, как будто его вытащили с экрана компьютера Хаджиме. Приглушенные розовые лучи приближающегося восходящего солнца падают на его лицо, и Ивайзуми понимает, что впервые с тех пор, как им было по девятнадцать, он хорошо и правильно смог разглядеть Ойкаву, дико амбициозного и до горечи неуверенного в себе. Он всё ещё был красив, до бешенства красив. Тоору, вероятно, без особых усилий превратил зрителей Олимпийских игр, если не в своих поклонников, то в аргентинских болельщиков точно. Его кожа была всё такой же бледной и чистой, как нетронутый фарфор. То, как он избежал поцелуя аргентинского солнца, было свидетельством его сильной воли. Хаджиме мог, по крайней мере, найти утешение в знании всех этих солнцезащитных кремов, грязевых масок GLAMGLOW и десятках других непристойно дорогих средств по уходу за кожей, которые он был вынужден покупать и отправлять Ойкаве по почте. (Хаджиме в эти моменты был совершенно не в своей стихии, стоя в отделе по уходу за кожей в Сефоре Лос-Анджелеса с корзиной в руке, а сотрудники так хотели помочь, что заставили чувствовать себя неловко). Но не только это осталось в нём нетронутым. Его подбородок такой же квадратный, как и раньше, но до смешного привлекательный. Тёмные ободки его радужки всё также карамелизировались из-за малейшего прикосновения солнца, что Хаджиме впервые обнаружил, когда ему было шесть лет. Тогда этот странный мальчик бросился в пруд, чтобы зачерпнуть жуков вместе с ним. Его волосы по-прежнему легко завивались по утрам, и у него всё ещё была привычка заправлять локоны за ухо, когда он стеснялся. Надутые губы Ойкавы всё также приводили в бешенство, а ухмылка заставляла чувствовать опустошение. И мешки под глазами с синими синяками, казалось, навсегда останутся неотъемлемой частью его образа. Ойкава аж вскакивает от удивления, когда рука Хаджиме осторожно тянется через стол, чтобы коснуться большим пальцем одного из синяков. Он проводит им от одного края глаза к другому, стараясь касаться нежно и невесомо. — Что ты делаешь, Ива-чан? — шепотом спрашивает Ойкава. Голос Ивайзуми низкий. Он хмурится. — Ты хорошо спал? Понимание быстро затмевает удивление во взгляде Ойкавы. Если Хаджиме хорошенько подумает, он уверен, что сможет вспомнить хотя бы один раз в их жизни, когда он делал это раньше. Они оба прекрасно знали, что фиолетовые синяки под глазами Ойкавы всегда были для Ивайзуми гребаным маяком, скручивающим его живот от беспокойства. Но был ли он когда-нибудь таким нежным? Хаджиме не может вспомнить. — Это просто смена часовых поясов, — уверяет его Тоору, снова криво улыбаясь. — К завтрашнему дню всё будет нормально. Затем он делает то, что оглушает Хаджиме, вьедается прямо в костный мозг и бьёт в ушах набатом. Ойкава прикрывает глаза и подаётся всем телом вперёд ровно настолько, чтобы отозваться на прикосновение, нежно прижимаясь к руке. И блаженно улыбается. Сердцебиение Ивайзуми замедляется, если не останавливается полностью. Что-то новенькое. Он привык к тому, что Ойкава одаривает его одной из тех приводящих в бешенство пластиковых улыбок, говоря ему: "Ты что, моя мама, Ива-чан?" — и, пританцовывая, уклоняется от удара. Хаджиме привык писать Тоору в любое время ночи, приказывая ему ИДТИ НА ХРЕН СПАТЬ с огромным количеством смайликов черепа, чтобы свет в спальне через дорогу быстро погас, и Тоору в качестве доказательства сфотографировал себя на футоне. Он не привык к… этому. Лицо Ойкавы вроде и не изменилось, но появилось то, из-за чего Хаджиме внезапно почувствовал, что перед ним незнакомец. Если бы он только знал, как справиться с этой новой зрелостью, появившейся в глазах Тоору, или с умиротворением, покоящимся на его губах, он уверен, что сделал бы чуть больше, чем просто попытался окропить водой внезапно появившуюся пустыню во рту, в то время как его желудок скрутило в несколько узлов. — Ойкава… — большой палец Ивайзуми возвращается к внутреннему уголку глаза, и Тоору улыбается этому ощущению. — Ты… Затем два спортсмена за дальним столиком разражаются взрывом смеха, быстро говоря о чём-то по-французски, что для Хаджиме звучит словно заклинание. Они нарушили этот момент. Ивайзуми напрягается, после чего быстро убирает руку. Глаза Ойкавы распахиваются, и он наклоняется вперёд, чтобы игриво укусить Хадзиме за палец. Ивайзуми, должно быть, выглядит совершенно ошеломлённым, потому что Ойкава бросает один взгляд на его лицо и откидывается назад, заливисто смеясь. Он сейчас особенно яркий и красиво светится, купаясь в лучах солнца. Губы Хаджиме дёргаются. — Ты тупица. Надеюсь, у тебя нет бешенства. — Не волнуйся. Команда заставила меня сделать все прививки. — Очевидно, это не остановило плотоядный вирус, который атаковал твоё лицо. — Как подло! Это вызывает ещё одинвзрыв смеха, после чего каждый из них делает большой глоток своего коктейля. Когда Ойкава отодвигает свою чашку в сторону, выражение его лица становится намного мягче. — Ты начал расчёсывать волосы так, чтобы был пробор, Ива-чан, — замечает он. — Выглядит неплохо. Хаджиме неловко проводит рукой по голове. — Эм. Да. Ну, они отрасли и стали довольно длинными, а у меня не было времени, чтобы их обрезать. Честно говоря, у меня почти нет времени, чтобы расчёсывать их по утрам. Это они в естественном виде. — Ты такая скотина, — поддразнивает Ойкава, и это звучит невероятно нежно. Ивайзуми допивает свой коктейль в звенящей тишине, которая следует за слабым «заткнись», в котором совершенно нет стали и грубости. Когда это ему стало так трудно повышать голос на Ойкаву? Была ли это из-за близости, недостатка пространства? Раньше это не имело значения. Почему это не выбивает его из колеи ещё больше, когда он понимает, что между ними что-то изменилось? У Хаджиме нет ответов, поэтому он фокусирует свой взгляд на улыбающейся Мирайтове на своей чашке с коктейлем и пытается не замечать золотые крапинки в глазах Ойкавы.

***

— Как Ойкава-сан? Хаджиме замирает, держа руку на полпути к баллончику с обезболивающим, глядя прямо на солнечную улыбку Хинаты, определяя источник это вопроса. У парня в руках потрёпанный волейбольный мяч, и тот с нетерпением ждёт ответ.  — Невыносимо. Хината хихикает. — Я видел его сториз в инстаграм. Похоже, тебе было весело! Очевидно, видел он и весь остальной мир. Родная мать Ивайзуми написала ему что-то вроде: «Ты не сказал мне, что Тоору уже вернулся в Японию, и я почему-то узнаю про это через его сториз в инстаграме, как какая-то НЕЗНАКОМКА, Хаджиме! Как тебе не стыдно!!! И я надеюсь, что вы не напились, как свиньи, молодой человек, потому что церемония открытия уже близко! мама, мне 27 лет, и ты не должна следить за моими друзьями в инсте Вот что он хотел сказать. Вместо этого написал: «Прости». Затянувшаяся тоска от всего этого разговора, должно быть, отразилось на его лице — Хината выглядит очень обеспокоенным. — Хм. Ивайзуми-сан? Всё в порядке? — он нежно кладёт руку на плечо Хаджиме. — С Ойкавой всё хорошо? — А? — Хаджиме, прищурившись, смотрит на Хинату, поначалу не совсем понимая его. — Ой. Нет, всё в порядке. Ойкава в норме. Кстати, он передавал привет. Щёки Хинаты краснеют от удовольствия. Он лучезарно улыбается Ивайзуми, сверкая белыми зубами, красиво выделяющимися на фоне его солнечной улыбки, держа волейбольныё мяч. И снова Хаджиме чувствует, как даже его самые острые и колючие края смягчаются под этой улыбкой. Он решает не рассказывать Хинате о том, как Ойкава скорчил кислую физиономию, когда Ивайзуми предложил ему заглянуть попозже, чтобы поприветствовать команду. — Поприветствовать Кагеяму? — Тоору сплюнул, как будто Хаджиме предложил ему сожрать землю. — Ушивака? Только через мой труп! Затем он мгновенно смягчился, расплывшись в весёлой улыбке, которая, честно говоря, вызвала у Ивайзуми смешанные чувства. Ресницы Ойкавы чуть затрепетали. — Оу, но передай Шоё привет от меня, хорошо? Может быть, я как-нибудь смогу пересечься с ним. Хаджиме качает головой. Тоору говорит о Бразилии так, как будто они с Хинатой танцевали рука об руку в угасающем закате и сами подружились с Богом. Ивайзуми уверен, что в этом есть какое-то приукрашивание — Ойкава так и не простил ему тайную встречу с Ушиджимой в Ирвине. Но эти двое, похоже, сдружились, несмотря ни на что. На самом деле, это настоящее преступление против человечности — не любить Хинату Шоё даже немного. — О-о-о! — кричит он, подпрыгивая вверх. — Я буду рад снова сыграть с Ойкавой-сан в матче! Однако нам придётся знатно попотеть. — Ойкава? Справа от Хаджиме материализуется Ушиджима, вытирая своё каменное лицо полотенцем. Единственный признак того, что его интересует их болтовня — лёгкий наклон головы. — Ивайзуми. Надеюсь, Ойкава хорошо добрался сюда? — Эм. Да, — он неловко почёсывает щеку. — Он, хм, передаёт привет. Тоору задушил бы его за это. Но Тоору здесь не было. Ушиджима один раз кивает в знак подтверждения его слов и не настаивает на большем. — Ойкава?! — Бокуто щебечет, останавливаясь прямо между ними. — Звучит знакомо! Разве он не из Аргентины? Хотя звучит немного по-японски… Его громкий голос привлекает внимание нескольких других товарищей по команде, в первую очередь Кагеямы, который подходит к ним поближе. — Ойкава-сан японец, — объясняет он. — Он переехал в Аргентину после окончания старшей школы. Бокуто выглядит заинтригованным. — О, правда? — Да. Он великолепный сеттер. Аргентинская команда всегда была очень сильной, но теперь, когда он присоединился к ним, нам придётся ещё труднее. Нужно будет постараться. — Он Великий король! — хвастается Хината, вызывая восклики благоговения у Бокуто. Вздох срывается с губ Хаджиме, но почти сразу смягчается нежной улыбкой. Трудно поверить, что со времени его последнего школьного матча прошло почти десять лет. Где-то на этом пути, возможно, когда его университетская степень была вложена в его руку, или, возможно, когда его старые соперники стали новыми союзниками на его стороне сетки — это перестало быть таким горьким воспоминанием, как когда-то. Тупая, настойчивая боль сгорела, и из ее пепла поднялся новый пыл. Он всегда будет благодарен за то, что волейбол сделал для него, и как много значил. Но теперь его мечты другие. Но для Ойкавы этого никогда не будет достаточно. Он не будет счастлив, пока не взойдёт на трон на вершине мировой сцены, и кто знает, будет ли он счастлив даже тогда. Ойкава всегда будет преследовать своё обещание, данное себе ещё в детстве, которое даже сейчас определяло каждый аспект его личности, его мечты, его неуверенность. Хаджиме не помнит, когда в последний раз слышал о Великом Короле, но на самом деле не было титула, более подходящего для его лучшего друга. Единственная капля гордости, словно чернила, расплывается в груди Ивайзуми. — Но, — говорит Бокуто, нахмурив брови, — мне кажется, что я не помню этого парня — Ойкаву — ни в одном из матчей, которые мы играли против Аргентины раньше… — Ойкава-сан только недавно поднялся на первую строчку, — говорит Кагеяма. — Дело не в том, что он неспособен. Просто у них есть два очень способных сеттера, — затем он начинает быстро, очень быстро перечислять статистику Ойкавы, его матчи и достижения за последние годы, пока Бокуто смотрит на него, пребывая в шоке. Хината вытаращил глаза. — Ух ты, Кагеяма. Ты что, видел все матчы Ойкавы? Тобио отводит взгляд, явно пытаясь придумать ответ. — Нет… Просто погуглил… — Да. Конечно. — Если я говорю, что не видел все его матчи, значит, я их не видел, тупица! — Ты не обманешь меня, Кагеяма-кун! Ещё один вздох срывается с губ Хаджиме, когда эти двое снова начинают препираться. У этой команды перемирие никогда не длилось слишком долго — если это не были постоянные ссоры между Кагеямой и Хинатой, то это был Ацуму, намеренно втягивающий Сакусу в битву по остроумию, или Хошиуми, случайно попадающий волейбольными мячами на смертельной скорости в стропила, или Бокуто, почти сломавший себе шею, пробуя «Супер крутые!» новые движения, которые он видел на предыдущих турнирах. Ивайзуми начал было думать, что Аран был единственным адекватным человеком среди них. Хаджиме оставляет странный дуэт наедине с их руганиями и сигнализирует Бокуто, чтобы тот пришел на лечение после тренировки. Аран каким-то образом уговорил Ацуму помочь с уборкой, и Яку наблюдал за этим совершенно новым и необычным развитием событий с явным удовольствием. Комори присоединился к Сакусе в углу тренировочного зала и что-то шептал своему кузену, когда закончили свою растяжку; Сакуса был молчалив и сосредоточен, но, казалось, не возражал против его болтовни. Кагеяма и Хината продолжали препираться, но теперь уже из-за того, кто из них выиграл утреннее соревнование по отжиманию. Хаджиме заканчивает растягивать плечо Бокуто, затем тщательно проверяет колено Яку после того, как тот упал на него во время их тренировки. После смазывает руки дезинфицирующим средством, надевает пару латексных перчаток и массирует локтевые суставы Сакусы и его запястья. Когда они вытирают скамейки и выключают свет, выходя из тренировочного зала своей большой группой, приходит конец их обычному тренировочному дню. Все, что чувствует сейчас Ивайзуми — неистовый голод, который болезненно скручивает его желудок, и ничего больше. — Что насчёт ужина? — спрашивает Ацуму, просматривая список загугленных ресторанов в своём телефоне. — Хотите якисаву? Гютан? Как будто они не собирались пойти в ресторан Фукунаги, как всегда. — Я пас, — произносит Сакуса, надевая маску. Его глаза сужаются. — Не возвращайся слишком поздно. Если ты меня разбудишь, я тебя убью. Он ссутуливается и уходит в противоположном направлении, даже не попрощавшись. Комори быстро идёт за следом, застенчиво объясняя команде: «Мы ужинаем с семьёй». Несколько раз качнув головой в знак извинения за своего молчаливого и неприветного кузена, он догоняет маячащую вдали фигуру Сакусы. — Аран-сан был достаточно любезен, чтобы поменяться комнатами с Ацуму-сан, — добавляет Хината для Хаджиме. — Значит, теперь он делит комнату с Сакусой? Судя по хмурому выражению лица Ацуму, он, кажется, согласен. — Всё равно! — рявкает Ацуму, теперь с удвоенной силой листая что-то в телефоне. — Давайте поторопимся и поужинаем, потому что сейчас, чёрт возьми, комендантский час. — Идите вперёд без меня, — говорит им Ивайзуми. Он делает несколько шагов назад, чтобы отделиться от команды. — Напиши мне адрес. Закажите что угодно. Встретимся там через час, ребята. Ропот общего согласия прокатывается по группе, прежде чем они быстро начинают обсуждать еду. Хаджиме пользуется случаем, чтобы спокойно положить руку на локоть Кагеямы, и, когда тот вопросительно наклоняет голову, кладёт подбородок ему на плечо. — Могу я узнать адрес твоей сестры? — спрашивает он, проводя пальцами по чёлке. . Кагеяма вопросительно поднимает бровь, но без возражений отправляет сообщение с адресом. — Она знает тебя, — говорит он, что означает, что она будет более чем счастлива помочь любому из команды. И не возьмёт никаких денег, так что не стоит даже пытаться. Ивайзуми усмехается. — Спасибо, Кагеяма. Вскоре Хаджиме оказывается втиснутым в кресло в салоне и плотный график Кагеямы Мивы. Здесь было пусто и тихо — она явно задержалась допоздна ради него. Мива накидывает на него прозрачный плащ и брызгает прохладной водой на его шею. Их глаза встречаются в зеркале, и она улыбается. — Полагаю, ты хочешь прихорошиться перед церемонией открытия? — спрашивает Мива. — Что-то в этом роде, — его мать, конечно, достаточно выела Хаджиме мозг из-за этого. — На днях у меня здесь были Шоё-кун и Мориске-кун. Вы, ребята, действительно любите тянуть до последнего. Ивайзуми не может не поморщиться, хотя она и сказала это с весёлым смешком. Мива берёт расческу и ножницы для стрижки волос на затылке, но затем останавливается. — Вот так нравится? — Хм… Он не слишком уверен в этом. По правде говоря, это никогда не имело для него большого значения. Его волосы — не то, о чём он думает 24/7, потому что обычно они выглядели нормально даже сразу после пробуждения. Хаджиме смотрит на ножницы в отражении и вместо этого думает о полезных коктейлях, розовых лучах на скулах, золотых крапинках в шоколадно-карих глазах и «выглядит хорошо». — Да, — говорит он. — Нравится. Она кивает один раз, а затем резко срезает.