Погоня за золотом

В общежитиях Японии после проигрыша на этот раз тихо. Комнаты опустели, по крайней мере частично. В тот же вечер Сакуса собрал свои вещи и с невозмутимым лицом отправился в родительский дом. Комори не слишком отставал от него, вытирая сопли с лица, плача. Бокуто уехал на следующее утро в галавант со своими токийскими друзьями, забрав с собой большую часть шума. Вскоре после этого и Яку незаметно исчез. Хаджиме подумывал о том, чтобы уйти, вернуться в свою квартиру. Но это была лишь мимолетная мысль. Он не уйдёт, пока Ойкава всё ещё здесь, всё ещё участвует в матчах. До церемонии закрытия осталось четыре дня. Ещё один матч до мужского финала. Япония проиграла, но Ивайзуми доведёт всё остальное до конца. Ойкава стучится в его дверь ночью, светящийся, как ночное небо. Красивый идиот. — Давай, Ива-чан, — скулит он, вцепившись в его руку. — Я хочу отпраздновать! Ты должен пойти со мной, как мой лучший друг! Хаджиме смутно слышит, как Кагеяма и Хината ссорятся где-то в своей комнате, вероятно, они воспроизводили трансляцию матча, как и прошлой ночью. Ивайзуми считал, что его парни отлично справились, и говорил им об этом достаточно раз, чтобы испустить дух. — О, прости, — начинает издеваться Тоору, заметив его паузу. — Ты здесь, что плакал? — Ты говнюк, — огрызается Хаджиме, стряхивая его с себя. И затем коротко говорит: — Пойдём. Чем хочешь заняться? Ойкава сияет так, будто не знал, что добьётся своего. В коридоре они натыкаются на Кагеяму, который, прищурившись, выглядывает наружу, чтобы проверить, что за шум поднял Тоору, пытаясь снова вцепиться в Ивайзуми, в то время как тот с большим трудом пытался запереть свою дверь. Его глаза чуть ли не вылезают из орбит, когда он видит своего бывшего сэмпая, стоящего там и машущего рукой. — Привет, Тобио-чан! Вчера была хорошая игра. Извини, что нам пришлось так сильно тебя раздавить, но, по крайней мере, нам было весело это делать, уф! Хаджиме толкает его локтем в живот, выбивая из Тоору дыхание. — Заткнись. Кагеяма, ты должен знать, что на днях этот парень ползал по грязи, пытаясь избежать встречи с тобой. — И-ива-чан! Они выскакивают из коридоров, и Ойкава каждые несколько секунд кричит ему: «Как ты мог!» — и оставляет позади ошеломлённого Кагеяму. Когда они выходят с другой стороны тесного лифта, Тоору хватает своими пальцами запястье Ивайзуми, и снова смеётся. — Давай, давай, — настаивает он, таща его за собой. Они спотыкаются каждые несколько шагов, потому что Хаджиме бледнеет при мысли о том, чего хочет от него Ойкава. — Включи своего внутреннего калифорнийца, ну же! — Мой внутренний калифорниец носил бы шлёпанцы и уродливый пирсинг. Ивайзуми слегка содрогается от этих воспоминаний. В свою защиту он сказал, что один из его партнёров по лаборатории бросил ему вызов, и он был слишком пьян в первый раз, когда пил крепкий алкоголь. На следующее утро Хаджиме проснулся с пульсирующей головной болью и входящим звонком во фейс-тайме от Ханамаки, который так сильно смеялся при виде Ивайзуми, что было удивительно, как у него от такого напряжения не лопнули сосуды. Хаджиме снял пирсинг сразу же, но слабый остаток отверстия всё ещё оставался. Ойкава сияюще улыбается. — Звучит весело! Когда я смогу встретиться с этим Ива-чаном? — Ты не захочешь, поверь мне. Его вырвало в тапочки соседа по комнате, — Хаджиме стонет. — Мы правда должны это делать? Тоору сжимает его запястье и притягивает ближе, и они идут по вестибюлю, как один объединённый человек, где двойные двери в конце раздвигаются на их милость. Волна шума обрушивается на них, как прилив, окатывая с головы до ног. — Только ненадолго! — Ойкава смеётся над бушующей диско-поп-музыкой. — Ну же, Ива-чан, это же праздник! Сразу же они оказываются внутри массы потных, бьющихся тел — куча великолепных иностранных спортсменов в расцвете сил, подобных которым мир видел только раз в четыре года. Хаджиме знаком с запахом пота, но он не думает, что это единственная вонь в воздухе (выпивка? секс? может быть, это был запах победы, перекрывающийся запахом сокрушительного поражения). Тоору затаскивает их в небольшую щель, не оставляя ни шанса на выход, ни шанса на побег, и свободно обвивает руками шею Ивайзуми. Хаджиме чувствует себя напряженным. Он не совсем грациозен в вещах, которые не включают в себя удары по мячу каким-либо образом. Ивайзуми был на достаточном количестве вечеринок в колледже — то есть, только на нескольких, чтобы понять, что он безнадёжен в танцах. Музыка звучит достаточно громко, чтобы его барабанные перепонки лопнули, и он прекрасно осознаёт, что вокруг них много пар на одну ночь, в основном пьяных. И Хаджиме прекрасно осознаёт, что пальцы Ойкавы прижаты к его затылку. Но Тоору выглядит таким чертовски счастливым, так что же Ивайзуми должен делать? На его лице пляшут кремовые тени от гирлянд, и им вдруг по пятнадцать, а в ладони Ойкавы есть что-то волшебное, что заставляет Хаджиме хотеть отдать ему всё, что он любит. — Ненадолго! — ответил он, стараясь перекричать музыку. Ойкава сияет и кружит его, кружит. Ивайзуми гордится им, за то, что он отомстил, за то, что нашел своё счастье. Волшебные огни превращают его черты в мягкую дымку, и Тоору прекрасен настолько, насколько может только он. Они танцуют до тех пор, пока Хаджиме в состоянии это выдерживать, а это не так уж и много. Как только его интровертная потребность в покое и некоторой безмятежности подавляет его способность противостоять массивной возне, трудно сдержать хмурый взгляд на его лице. Ойкава замечает перемену в настроении друга, и его улыбка становится более сдержанной. — Давай выбираться отсюда? — предлагает он, пытаясь протиснуться между спортсменами. Хаджиме следует за ним, оставляя всё позади. — Ах, это было весело! — припевает Тоору, как только они оказываются на сносном расстоянии. Он вытягивает руки над головой, такой гибкий и впечатляющий. — Что теперь, Ива-чан? Мы можем сделать то, что нравится тебе. — Как любезно, — отрезает Хаджиме, и они оба движутся к южному выходу, потому что у Ивайзуми уже есть идея по поводу того, чем он хотел бы заняться. Скоро последний день Игр, и Деревня представляет собой ужасное зрелище. Никогда ещё это не было так очевидно, как при движении сейчас вот так, в тусклом свете: пивные бутылки в кустах, пакеты с едой, разбросанные повсюду, и то, что Хаджиме надеется на свою дорогую жизнь, не было использованным презервативом, плавающим в фонтане. Они проходят мимо пары горизонтальных тел, лежащих в кустах рядом с южным выходом, и Ивайзуми всматривается ближе с нарастающей тревогой, пока не понимает, что на тех нет одежды. Он вскрикивает, и Ойкава взрывается смехом. — Тупые, блядь, похотливые животные, — ворчит он, топая мимо ошеломлённых охранников. Тоору показывает свой значок и следует за ним. — Это Олимпийская деревня, Ива-чан, — звучит он слишком радостно. — И, в любом случае, не все хотят быть святыми девственниками в свои тридцать. — Мне двадцать семь, — рычит Хаджиме, потому что это самая безопасная вещь во всём предложении, которую можно затронуть. Последнее, чего он хочет — это разговор с Ойкавой, в котором они слишком часто произносят слово «девственник». Тоору ясно чувствует ход его мыслей — его улыбка похожа на чеширскую. — Ты не можешь сказать мне, что проживая в Калифорнии, ты не привык видеть секс повсюду. Я слышал, что люди там целуют друг друга в знак приветствия. — Это просто какая-то ерунда, которую крутят по телевизору. Но Хаджиме знает свою точку зрения. Во время своего пребывания в Америке он видел рекламу нижнего белья на рекламных щитах и бесчисленное количество секс-шопов. Он даже ходил на вечеринки и наблюдал, как пьяные студенты колледжа целуются друг с другом, переходя от одного незнакомца к другому. Но это не значит, что он когда-нибудь привыкнет к этому. Ойкава думает о нём, и смог бы сказать любое количество отвратительных, неловких вещей. — Мы больше не в маленьком городке Сендай, — и это всё, что он говорит в итоге. Голос Тоору был странно приглушенным. Хаджиме не отвечает на это. В конце концов они приходят в нужное место. Это маленькая дырочка в стене, где Ивайзуми раньше не бывал, но за последние две недели достаточно раз проходил это место по дороге на работу. Пара клеток для ватина уже используются. Хаджиме ведёт их к последней, сохраняя достаточное расстояние между ними и следующей, когда замечает, что несколько парней смотрят на Ойкаву с искаженным выражением лица, вероятно, пытаясь определить его. — Это так на тебя похоже, — усмехается Ойкава, рассматривая шлемы так, будто он рассматривал предложения Лиги. — Если бы ты хотел отпраздновать каким-нибудь нормальным, не мачо-мужским способом, я был бы шокирован. Хаджиме суёт ему в руку биту. — Я танцевал. Ты сыграешь в бейсбол. Тоору осторожно принимает биту. — С каждым днём ты всё больше деградируешь до статуса пещерного человека. Хаджиме берёт свою собственную биту и просто стоит с убийственным видом, пока Ойкава не понимает намёк и невинно подпрыгивает к машине, чтобы запустить её. Самое неприятное то, что Тоору хорошо играет в бейсбол. Так было всегда. На самом деле он хорош во множестве вещей, и это настолько космически несправедливо, что Ханамаки обычно искренне злился из-за этого. К тому времени, как Ивайзуми возвращается из магазина с их пивом (безалкогольным для Ойкавы), тот уже бьёт хоум-ранами в дальний конец клетки. — Это было здорово! — восклицает он и смеётся, и Хадиме думает, что, должно быть, он вообразил маленького ребёнка, чей насморк когда-то вытирал своим рукавом, потому что этому ребёнку каким-то образом удалось превратиться в богоподобное существо. Ивайзуми прислоняется к забору, отхлёбывает из бутылки и наблюдает. Вполне логично, что Ойкава хорош в этом. У него рефлексы профессионального спортсмена, и если бы координация рук и глаз была призом, он, должно быть, выиграл какое-то соревнование в утробе матери. В своё время, в Сейджо, Хаджиме выигрывал все бейсбольные матчи для своего класса на спортивном фестивале, но знал, что если бы Ойкава действительно проявил себя в игре и выставил себя достойным противником, то всё было бы не так просто. Тоору не любил бейсбол. Это ему наскучивало, в отличие от волейбола. Он сидел на с Хаджиме, смотря игры по телевизору, когда они были детьми, по крайней мере, до тех пор, пока волейбол не перевернул чашу весов и для Ивайзуми. — Кроме того, кто-то вроде меня будет играть в бильярд, — хвастался Ойкава однажды, когда они заговорили об этом. Сценарий «что, если бы мы жили в перевёрнутом мире?» — Я слышал, в бильярде всё сводится к математике. И это так сексуально. А у меня есть для этого лицо и тело. Но это тоже было несерьёзно. Потом были космические документальные фильмы, которые он смотрел в детстве. Тоору их до тех пор, пока не выучил наизусть, и его сестра рассмеялась: — Почему бы тебе не стать астронавтом? Ойкава мрачно нахмурился, в его руках был потрёпанный волейбольный мяч. — Тогда когда у меня будет время попрактиковаться в волейболе? — спросил он, и все взрослые засмеялись, но Хаджиме не засмеялся, потому что знал, что его лучший друг был серьёзным. Иногда он думал, что Тоору, должно быть, родился способным чувствовать только две вещи: всё или ничего. Он либо любил что-то, либо ненавидел, или же был апатичен. Он был хорош в бейсболе. Он был хорош в бильярде, и в космонавтике, и в ловле водяных жуков, и в поцелуях с девушками. Но всё это было ему безразлично. Это было чем-то преходящими. Когда-то, когда они были совсем маленькими, Ойкава взялся за волейбол, и мир изменился, и всё остальное, что когда-либо было, стало просто временным посетителем между пространствами, которые он проводил, гоняя волейбольные мячи. Хаджиме знал это. Лучше, чем кто-либо. Даже лучше, чем родители Тоору, которые никогда не могли понять, почему он не может заставить девушку продержаться с ним подольше. Ивайзуми также знал, что к семи годам Ойкава потерял интерес к водяным жукам и охоте на насекомых, но всё равно сидел по колено в пруду и смотрел, как Хаджиме пробирается мимо со своей сетью. Он знал, что Тоору считал бейсбол всего лишь на ступеньку выше домашней работы по биологии в списке вещей, которые он находил интересными, но он всё равно ходил в клетки с Хаджиме и не ложился спать до часа ночи, чтобы посмотреть чемпионат мира вместе с Ивайзуми. Ойкава не особо любил персонажей-талисманов или комодских драконов, но стоял рядом с Хаджиме в торговом центре или в зоопарке столько, сколько тот хотел, столько раз, сколько тот просил. И зимой, когда им было по пятнадцать, они стояли на крыльце Ивайзуми после представления «Звёздный Свет», впервые чувствуя себя неловко, пытаясь подобрать правильные слова для подходящего прощания. Глаза Ойкавы, должно быть, впитали лучи волшебных огней, потому что они были яркими и карамелизованны так, какими Хаджиме видел их только под солнцем. Это был первый раз, когда Тоору наклонился к нему, хлопая своими чудесными ресницами, выдыхая дым холодного воздуха в лицо Ивайзуми. Он так же быстро отдёрнулся. Возможно, от холодного ветра на его скулах проступил румянец. Но Хаджиме знал тогда, что бы ни чувствовал к нему Ойкава — это было всем. Что бы это ни было, Тоору чувствовал это так же, как он чувствовал и к волейболу: всем своим существом. Волейбол был всем его миром, но этот мир он построил вокруг того, чтобы Ивайзуми был рядом с ним. И тогда Хаджиме решил, что ему никогда не придётся выбирать между ними. — Ты видел это, Ива-чан! — кричит Ойкава, и Хаджиме поднимает глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как бейсбольный мяч летит в край потолка, всё ещё вращаясь от инерции. — Я довольно хорошо справился. Попробуй победить. Ойкава поворачивается к нему и срывает шлем. Его волосы — прекрасный кудрявый беспорядок на голове, а сам Тоору усмехается одной из своих кривых ухмылок. Колючие белые огни клетки для ватина освещали его фигуру, образуя ореол вокруг очертаний его тела. У Хаджиме горло горит, когда он смотрит на Ойкаву. Ему хочется повалить его на землю, схватить за тонкие запястья и целовать до тех пор, пока оба не забудут свои имена. Ивайзуми хочет прижать Тоору спиной к клетке, просунуть пальцы в петли забора и держать его в своей хватке, целовать и посасывать его шею, пока он не покраснеет и не станет твёрдым и умоляющим Хаджиме о большем. Раньше это было намного проще, когда они были в десяти тысячах миль друг от друга. — Э-э, алло? Земля вызывает Ива-чана. — Ой. Да, ты хорошо поработал, — Хаджиме ставит бутылку пива у своих ног и принимает протянутую ему Ойкавой летучую мышь. — Ты хорошо себя чувствуешь? — Тоору странно смотрит на него. — Ты ведь не слишком расстроен из-за этого матча, правда? Раньше ты ничего не говорил. — Нет, нет, ничего такого. Просто думаю о том, сколько хоум-ранов мне понадобится, чтобы побить твой счёт. Ойкава не выглядит так, будто верит ему, даже когда он ухмыляется, и это отчасти искренне. Ивайзуми играет свой раунд, в то время как Тоору чуть отстраняется, пьёт своё безалкогольное пиво и отпускает ехидные комментарии, и к тому времени, когда Хаджиме уже смеётся, всё снова кажется нормальным. Он чувствует себя достаточно хорошо, чтобы сыграть ещё по паре раундов, пока те парни из нескольких других клеток не вспомнят наконец-то Ойкаву и не придут с раскрасневшимися лицами, чтобы попросить у него автограф. Хаджиме смотрит, как он кичится и подписывает бейсбольные мячи для своих новых поклонников, и думает о том, что это всё, чего Тоору когда-либо хотел, и это всё, чего Ивайзуми когда-либо хотел для него. Он думает, что если бы какой-нибудь ребёнок попросил его подписать их бандаж, он мог бы просто улететь на облака. — Что? — спрашивает Ойкава на обратном пути. Его глаза сузились. — Что? — Почему ты так улыбаешься? — Ничего. Просто… — Хаджиме нарочно позволяет их плечам соприкоснуться. — Горжусь тобой. — Ой, — Тоору выглядит ошеломлённым, довольным, взволнованным и, о, таким прекрасным. И это всё сразу. Его большие-большие глаза в лунном свете похожи на драгоценные камни. — Ой. Хаджиме хочется обхватить его челюсть обеими руками и поцеловать в лицо. Его глупое, красивое лицо. Но вместо этого он надевает мысленные наручники на свои руки. — Иди и выиграй золото, слышишь меня? Ойкава отдаёт честь. — Да, да, Ива-чан.