Погоня за золотом

За его окном взрываются фейерверки. Очень громко. Хаджиме без понятия, кто празднует, какая страна или что это за мероприятие. Мужской волейбол не единственный вид спорта, который закончился сегодня. Чёрт возьми, а это могла быть даже Бразилия, злорадствующая по поводу своих блестящих золотых медалей и своего пребывания на посте номер один в мире. Ойкава ушел ужинать вместе со своей командой, и Хаджиме не хотелось его беспокоить, поэтому он лежит на кровати, не в состоянии заснуть. Вернувшись к Ханамаки, они посмотрели матч за бронзу, затем финал и, наконец, церемонию награждения медалями, которая ознаменовала завершение этой главы их жизни. Каким же величественным тогда выглядел Тоору, немного расплывчатым, но таким ярким на экране телевизора, с бронзовой медалью на шее. — О спасибо вам, волейбольные боги, — сказал Ханамаки, протягивая свою ароматическую палочку. — Теперь я могу использовать эти дорогие украшения для задницы с пользой. — Мы будем рассчитывать на то, что ты доставишь его сюда, — сказал Мацукава. — Постарайся, чтобы всё это было сюрпризом. Ивайзуми не давал никаких обещаний, потому что, несмотря на всё то, в чём Ойкава действительно хорош, его самый тайный талант — читать мысли Хаджиме или, возможно, просто мельчайшие изменения в его лице. Ещё один фейерверк трескается за его окном, и Хаджиме вздыхает. Он так спать не будет. Воздух снаружи приятный, несмотря на погоду. Каким-то образом, сам того не осознавая, Ивайзуми вдруг понял, что уже август. Лето скоро закончится, уступив место осени и началу очередного сезона V-лиги. Но Олимпийские игры должны были завершиться завтра, и все спортсмены разъедутся кто куда. Даже в составе сборной Японии Хаджиме может вспомнить парочку ребят, которые планируют выйти на международный уровень к концу года. И Ойкава… Ивайзуми буквально физически вытряхивает зарождающуюся мысль из своей головы. Олимпийская деревня иногда казалась каким-то фантастическим царством. Это мистическое место, где правила не действовали и ни на кого не распространялись, где парочки трахались прямо у окон без каких-либо последствий, а иностранцы громко пели песни на языках, которых даже не знали. Где он и Ойкава могли бы существовать вместе, в одном и том же пространстве. Но это место будет разобрано на части в течение недели, снесено и переработано. Тоору вернётся в Аргентину, и всё встанет на круги своя. Хаджиме слышит громкие звуки торжества на расстоянии, шипение бенгальских огней, громкую музыку и опьянение. Он и правда не в настроении для всего этого, точно не сегодня вечером. Асфальт скрипит под его каблуками, когда Ивайзуми разворачивается и крадётся по периметру здания, ища покоя в месте, которого не существовало. Позади общежитий, где разлитый по бутылкам шум медленно сливается в тишину, он слышит знакомый звук. Тук, тук. Тук. Хаджиме не имеет права называть волейболом всю свою юность, если он не смог распознать звук дрели. — Ойкава? Волейбольный мяч отскакивает от стены, красиво вращаясь в водовороте синего и желтого, и выгибается дугой прямо в чудесные пальцы Тоору. Он одет во что-то повседневное, и вытягивает шею, услышав своё имя. — О, Ива-чан, — он убирает чёлку со лба, волосы не потные, но немного взъерошены. Очевидно, он здесь уже давно. — Не мог уснуть? — Нет, — Хаджиме подходит ближе. — Разве ты не должен быть на ужине? Где-то неподалёку свистит ещё один фейерверк, и на лице Тоору отражается тусклая синева. Он выглядит усталым. — Я был там. Но они все хотели напиться, а я был не в настроении, поэтому вернулся. Хаджиме подходит ближе, ещё ближе, совершенно не осознавая своих действий, но осознавая, что Ойкава на расстоянии вытянутой руки, стоит лишь протянуться… Он хватает Тоору за рубашку спереди и дёргает на себя, заключая его в яростные объятия. Мяч выскальзывает из пальцев Ойкавы и катится в неизвестном направлении. Тоору чуть постукивает пальцами по лопаткам Хаджиме, чтобы ответить на объятие. Ивайзуми чувствует, как сильно сжимается ткань его собственной футболки. Они стоят, а вдалеке мерцает фейерверк. — Горжусь тобой, — говорит ему Хадзиме, не в состоянии сказать что-то большее. Он так чертовски горд, что хочет заявить об этом со стропил на крыше, хочет встряхнуть каждого встречного незнакомца. Его бывший партнёр, самый удивительный сеттер, которого Ивайзуми знает. Какой же Тоору невероятный. Когда они прекращают обниматься, глаза Ойкавы становятся стеклянными. Он вдыхает — влажный, дрожащий звук — и изо всех сил пытается сморгнуть непролитые капли слёз. Целая жизнь разочарований, грозящих разразиться и ускользнуть от него. Хаджиме не может отвести взгляда от лица Тоору. Тот даже не заплакал, когда проиграл. — Я сделал это, — говорит Ойкава, потому что никогда в жизни не отличался скромностью. Ну и хрен с этим. Тоору этого заслуживает. — Да, — хмыкает Ивайзуми. — Как ты себя чувствуешь? Он не может избавиться от странного чувства, потому что Ойкава ведёт себя совершенно спокойно вместо трёхсот оттенков несносности, которыми он обычно пестрил. А слёзы были от счастья. Ивайзуми уверен в этом. Тоору пытался скрыть свои слёзы только в том случае, если за ними стояли искренние эмоции, в иных случаях он просто позволял солёным рекам течь. Ойкава плакал, очень сильно и очень некрасиво, когда они закончили Китагаву Дайчи. Хаджиме помнит, как в последний раз он видел, как плакал Тоору, потому что они были вместе: в спортзале Аобаджосай, после их последней неудачи, осознавая, что это конец. Это была жалкая, всеобъемлющая печаль. Ойкава пытался остановить слёзы, но не смог, и вместо этого просто позволил им поглотить себя. Но это было не… это. — Ты расстроен? — спрашивает Ивайзуми. Ойкава моргает, глядя на него, выглядя искренне удивлённым этим вопросом. — Нет, конечно, я не расстроен. С чего бы мне? Я действительно, действительно счастлив, Ива-чан! Я олимпийский призёр. Хаджиме ждёт, зная, что должно быть что-то ещё — с Ойкавой всегда было больше. Воздушный шар тишины между ними увеличивается, ожидая, когда его выпустят. — Я не расстроен, — повторяет он, опустив глаза, — но полного удовлетворения я тоже не чувствую. Ивайзуми вздыхает. Этого он и ждал. Если бы Ойкава когда-нибудь смог быть довольствоваться третьим местом, Аргентина никогда не была бы достойным вариантом. Если бы Тоору был предназначен для третьего места, то Аргентина никогда бы не оказалась перед ним на коленях, в самый подходящий момент, кидая себя прямо в руки жадного, обиженного неудачника, которому нечего терять и всем и всё нужно доказать. Ойкава мог бы провести всю свою жизнь в погоне за золотом и никогда не удовлетвориться следом трофеев, оставившим за собой. — Ты гребаный псих, — насмехается над ним Хаджиме. — Ты иногда такой глупый, жадный, саморазрушительный, мазохистский, невыносимый… — Слишком много оскорблений, Ива-чан! -…придурок. Почему ты не можешь просто быть счастлив сегодня? — Хаджиме хватает его за плечи. — Ну же, Ойкава. Ты только что выиграл гребаную медаль на гребаной Олимпиаде. Сегодня. Будь охренеть каким счастливым по этому поводу, или я ударю тебя головой. — Это работает не так, — автоматически отвечает Тоору, борясь с улыбкой. Ивайзуми вовлекает его в ещё одно короткое, небрежное объятие, прежде чем отстраниться. Сейчас Айкава улыбается своей типичной улыбкой, и Хаджиме впитывает её, сжигает на своей сетчатке, снова напоминая себе, что скоро будет видеть её за экраном компьютера. Ивайзуми думает о том, как сильно его, должно быть, исказили последние восемь лет, ведь существование в одном пространстве с Ойкавой никогда не казалось каким-то чудом. Раньше это просто казалось чем-то правильным, само собой разумеющимся. — А как насчёт тебя? — спрашивает Тоору, приподнимая бровь. — Почему ты здесь в такой важный вечер? — Ах. Не мог уснуть. Фейерверк и всё такое, — он бесцельно машет рукой, как будто это означает фейерверк. После кратких дебатов с самим собой о том, хочет ли он сказать следующее, Хаджиме решает, что к чёрту всё. — И много думал о том, что… всё это вот-вот закончится. Ойкава дразняще улыбается. — Ива-чан всегда был самым беспокойным в команде. — Ну кто-то же из нас должен. С тех пор как ты трагически родился лишь с одной половиной мозга. Было кое-что, что сестра Ойкавы часто говорила им, когда они были маленькими. Она, вероятно, сказала это просто для того, чтобы подразнить, но Хаджиме некоторое время воспринимал это всерьёз, по крайней мере, до тех пор, пока не подрос и не был вынужден признать, что сверхъестественного и мистики не существовало, и именно поэтому их маленький игрушечный сканер никогда не улавливал никаких призрачных волн. Она также часто говорила, что, должно быть, на фабрике по производству людей произошла какая-то путаница, и Тоору случайно родился с половиной мозга, половиной эмпатии, половиной здравого смысла, потому что вместо этого всё остальное было введено Хаджиме. Тогда Бог, Будда, какая бы там ни была высшая сила, соединили двух мальчиков вместе в качестве некой формы раскаяния за свою ошибку. Две половинки одного дерьма. — Вау, как круто, ты думаешь, мы можем читать мысли? — спросил Ивайзуми. Они провели целое лето, пытаясь сделать это, прежде чем с горьким разочарованием признать, что это просто невозможно. До момента, пока не окажутся в Сейджо. Была одна из их самых первых тренировок, и первокурсница Ханамаки смотрела между ними, казавшись очень встревоженной. — Вы двое, можете прекратить всё это дерьмо с общением только глазами? Меня это пугает. — Пользуйтесь словами, — кивнул Мацукава. Может быть, было глупо говорить, что они могли читать мысли, или имели какую-то сверхъестественную связь, или были половинами одного целого. Но иногда это не кажется чем-то неправильным. Особенно когда Ойкава, который любезно игнорирует оскорбление, так непохожее на него, рассматривает его проницательным взглядом. — Тебе грустно, что я уезжаю? — спрашивает Тоору. Хаджиме пожимает плечами. — Что-то в этом роде? Вообще-то, всё в этом роде. Прошло столько времени, а они всё ещё продолжают оставлять пробелы для заполнения другим. Ойкава складывает руку на груди, всё с тем же проницательным взглядом. — Ну, ты ведь знаешь, что я задержусь здесь ненадолго. Я планировал пробыть в Японии ещё около недели. Увидимся с моей семьей, с Макки и Матцуном. Команда уже всё поняла, так что дальше они без меня. Ивайзуми и так всё это знает, поэтому ничего не говорит. — Что случилось, Ива-чан? — Ойкава приподнимает брови. — Это не похоже на тебя — быть таким загадочным и эмоциональным. Это больше по моей части. Перестань воровать мои особенности, пожалуйста. Его попытка пошутить проваливается в сгущённой тишине между ними, и он замолкает, покусывая нижнюю губу в поисках, что можно было бы ещё сказать. — Эм… Хаджиме поправляет свою чёлку, переминается с ноги на ногу, чувствуя… что? Неловкость? На глазах у Ойкавы? Он не чувствовал себя так с пятнадцати-шестнадцати лет. И вот теперь Ивайзуми здесь, ему, чёрт возьми, за тридцать, но они стоят на пороге его дома в мёртвой сендайской зиме, каждый со своими наполовину сформировавшимися мыслями о волшебных огнях и поцелуях, пытаясь понять прилив жара внутри, прокладывая свой путь через неловкое прощание. Вот Ивайзуми шесть, и он зачёрпывает водяных жуков в маленькие ручки Ойкавы, впервые наблюдая, как в его глазах загораются золотые звёзды. Пятнадцать, и он балансирует на грани того, чтобы влюбиться в Ойкаву, до смерти боясь взять на себя слишком много, даже когда он и жаждет абсолютно всего. Девятнадцать, и он стоит у оживлённого терминала аэропорта Сендай, и целуется, целуется. А поскольку они читают мысли, или они половинки целого, они понимают, что это всё, что может быть у них прямо сейчас. Потому что Ойкава уезжал, и Хаджиме уезжал, но вот Ивайзуми вернётся, но кто знает, вернется ли когда-нибудь Тоору. Потому что у Ойкавы были мечты, амбиции и видение того, как подняться на мировую арену, и они стоили не больше и не меньше, чем Хаджиме. Восемь лет, двенадцать лет, двадцать один год спустя ничего особенного не изменилось. За исключением того, что сейчас перед ним стоит Ойкава, являющимся всего лишь призраком мальчика из его прошлого. Тоору стоит на вершине мировой сцены, увешанный лентами, медалями и столькими вещами, о которых он когда-либо мог только мечтать, и Хаджиме так чертовски сильно гордится им, что чувствует это буквально до самых подошв, до отпечатков пальцев. Так что же тогда его останавливает? Что это? Ойкава неуверенно смотрит на него из-под своих густых ресниц. Ивайзуми хочется поцеловать его. Обхватить руками его глупое, такое красивое лицо и целовать до бесчувствия. Видеть, что его глаза горят, прямо как в детстве. Чтобы больше не приходилось дёргаться назад. Но Хаджиме привык сдерживать себя, когда дело доходит до Ойкавы. Как отпустить? — Ива-чан. Когда Хаджиме отрывается от своих тяжелых мыслей, Ойкава подходит немного ближе. У него такое удивительно открытое выражение лица, как будто в его глазах танцуют вопросительные знаки, и Хаджиме должен перестать думать о нём такими идиотскими прилагательными, но он не думает, что сможет. Тоору такой замечательный. — Ива-чан, — говорит он, — не думай так усердно. А то мне кажется, что у тебя лопнет кровеносный сосуд сейчас же! Он замечательный, пока не откроет свой чёртов рот. Ивайзуми хмурится. — Ты идиот, — огрызается он. — Ой, прости! — Тоору звонко смеётся, как будто совсем не сожалеет. — Я прервал какой-то драгоценный внутренний монолог? У тебя был такой вид, будто ты изо всех сил пытаешься связать две мысли воедино. Я беспокоился за тебя! — Не могу в это поверить, — рычит Хаджиме. — Я не могу поверить, что потратил свои мозговые силы на этого придурка. — Ой. Думал обо мне, правда? Что-нибудь извращённое, надеюсь! Ивайзуми застывает, остатки мыслей о рте Ойкавы и руках Хаджиме на подтянутом теле Тоору дразнят, находясь вне досягаемости. Блять, блять. Он поднимает глаза, внезапно чувствуя себя каким-то больным и беспомощным. Он не может больше бороться. Что-то должно быть в его взгляде, вероятно, что-то откровенное и смущающее. Ивайзуми наблюдает, как усмешка Ойкавы медленно тает, превращаясь в удивление; видит смутное понимание, проступающее где-то под вопросом в его глазах, и чувствует, как жар приливает к его щекам. Неужели Хаджиме так легко прочесть? Будет ли Тоору теперь всегда замечать такие моменты, когда у Ивайзуми будут возникать подобные мысли? — Ой, — только и говорит Ойкава. Да, думает Хаджиме. Ой. Где-то позади него громко трескается ещё один фейерверк. Лицо Тоору впитывает в себя золотые отблески, отражающиеся в его глазах, щеках, в волнах его идеальных волос. Хаджиме буквально тошнит от дикого желания поцеловать его. — Ива-чан, — глаза Ойкавы скользят вниз ко рту Ивайзуми так, что сжимается живот, а затем быстро возвращаются к лицу. — Что бы ты ни думал сделать прямо сейчас — действуй. Хаджиме знает, что краснеет, и ненавидит себя за это. Он ненавидит это чувство. — Я не собираюсь ничего делать, — врёт он. Голос звучит фальшиво даже для самого Ивайзуми. Ойкава недоверчиво хмыкает. — Ты ужасный, ужасный лжец, Ива-чан. Но это одна из вещей, которые мне всегда в тебе нравились. Ойкава мог лгать с самой блаженной улыбкой на лице, точно так же, как и в моменты, когда раздавал направо и налево оскорбления. Хаджиме же всегда был очень прямолинейным, каким бы смешным это ни казалось в последнее время. И поэтому, в отличие от склонности Ивайзуми бросаться во все тяжкие на всех парах, Тоору никогда ничего не делал, пока не проделал множество мысленных вычислений. Его броски были печально известны своей точностью и контролем. Сейджо был рассчитанным ходом. Аргентина была рассчитанным шагом. И все эти годы, когда он наклонялся к лицу Хаджиме и почти целовал его, но не делал этого — это тоже было заранее рассчитано. Он даже не знает, сколько мужества ему потребовалось — в тот день, когда он улетел в Аргентину, в ночь перед четвертьфиналом, или даже сейчас, — чтобы выразить свои чувства. Может быть, теперь очередь Хаджиме перестать быть трусом. Ивайзуми делает шаг вперёд, ничего не подозревая. Обхватывает подбородок Ойкавы рукой, прижимает большой палец к уголку его губ. Невинное прикосновение, обжигающее их обоих. Это оставляет Тоору ошеломлённо раскрыть рот. Они оба с нетерпением ждут следующего шага Хаджиме. Ойкава был счастлив в Аргентине. Ивайзуми не хотелось это портить. Тоору процветал, находясь на пьедесталах вместе со своим кумиром. Он сделал для себя нечто великое. И этот день, эта ночь были ночью Ойкавы, днём Ойкавы. Но… — Можно побыть эгоистом? — шепотом спрашивает Хаджиме. Есть ли в нём что-то эгоистичное? Чтобы превратить эту ночь во что-то совершенно другое? Ойкава быстро и глупо кивает. Прядь его идеальных волос падает ему на лоб, но он не двигается, чтобы поправить её. — Ты всегда можешь быть эгоистом со мной, Ива-чан, — говорит он. Кажется, Тоору задыхается. — Возьми у меня всё, что душе угодно. Раньше Ивайзуми пугало то, как много Ойкава был готов дать. Но больше Хаджиме не боится. Он просто хочет. Он так долго этого хотел. Он не помнит, какого это — быть в каком-либо состоянии, кроме этой постоянной боли за своего лучшего друга. Ивайзуми подходит ближе, кладёт другую руку на шею Ойкавы. Ему тепло — может быть, это из-за румянца, стекающего по лицу к ключицам. Тоору не осмелится отвести взгляд от лица Хаджиме. — Я серьёзно, — голос у Ивайзуми хриплый, соответствует низкому рычанию, бурлящему в его крови. — Я собираюсь быть очень эгоистичным засранцем. У тебя есть один шанс остановить меня, я не буду… — О, Ива-чан, — вздыхает Ойкава. — Просто поцелуй меня. Желудок Хаджиме сжимается, опускаясь куда-то ниже пояса. Он не может, он больше не может ждать. Ивайзуми притягивает его к себе и целует. Целует так глубоко, что, возможно, никогда больше не найдёт самого себя. Хаджиме скользит руками к его затылку, притягивая ближе, и целует. Убирает руки с плеч и всё ещё целует. Когда им было по девятнадцать, они целовались так, словно боялись чего-то — коротко и с закрытыми ртами. Сейчас всё не так. Это первый вкус после той жизни, проведённой в голоде, причинённом самому себе. Это врата масштабного потопа, распахивающиеся после целой жизни подавленного желания, благородного идиотизма и, просто, тоски. Тоска была такой глубокой, что пробирала до костей, и на её искоренение потребовалась бы еще дюжина жизней. Хаджиме хочет Тоору всем, что у него есть, и он знает, что Ойкава чувствует, как это самое желание впивается ему в бедро, но ему, блять, все равно. Он прижимает Тоору спиной к стене и впивается в него сильнее, скользя языком в этом ослепительном состоянии возбуждения. Тоору нетерпеливо открывает рот, скользит горячим языком по нёбу Хаджиме. Они вцепляются друг другу в плечи, пытаясь слиться воедино каждым дюймом своих тел. Поцелуй прерывают с большой неохотой и только из-за необходимости подышать. Грудь Хаджиме тяжело вздымается. Его челюсть напрягается, пытаясь подавить следующую волну возбуждения от полуприкрытых глаз Ойкавы и его зацелованных губ. Как Хаджиме вообще умудрялся столько сдерживаться? — Ива-чан, — смеётся Ойкава, — ты просто животное и дикарь. — Секунду назад ты не жаловался. — Ну, конечно, — улыбка приобретает знойный оттенок. — Я действительно страстно и очень сильно хочу тебя. Ивайзуми рычит и снова целует его, внезапно, яростно. Не так больно, как в первый раз. Он кладёт руку Ойкаве на шею, большим пальцем проводит по пульсирующему сосуду вдоль горла. Другой рукой скользит между ними, уверенно проскальзывает между его ног, чтобы провести ладонью по паху, прикрытому спортивным штанами. Оёкава вздрагивает, прерывая поцелуй. — Ой. Хаджиме немедленно убирает руку. Он серьёзно смотрит на Тоору, а голос звучит грубо. — Ты стесняешься? Или ты не хочешь этого делать? Ойкаве требуется секунда, чтобы сориентироваться, а затем он оглядывается на Ивайзуми, совершенно ошеломлённый услышанным, как будто слова, которые Хаджиме сказал, не имели никакого смысла. — Ты с ума сошел? — кричит он. — Конечно, я хочу…! Это всё, что нужно было услышать Хаджиме, снова целуя Тоору и касаясь его. Вскоре Ойкава начинает извиваться у него под рукой, отчаянно стонет в рот, заставляя вспоминать подростковые фантазии. — И-ива-чан? — с трудом выговаривает он. — Что ты скажешь, если мы… ах! Уйдём куда-нибудь, хм, в укромное место? — Моя комната? — Хаджиме отрывается от его шеи, чтобы сказать это. Удивительно, что его голос может звучать так уверенно, когда у него так беспорядочно кружится голова. — Фу. Я бы предпочёл, чтобы нас не слышали два моих пожизненных соперника и остальная команда Японии, спасибо. — Тогда?.. — Моя комната, — решает Тоору, не оставляя возможности спорить. Не то чтобы Хаджиме стал бы сейчас с чем-то спорить, он сосредоточен на своей задаче прижаться сильнее к промежности Ойкавы и получить в ответ милый тихий стон. — Мой сосед по комнате будет отсутствовать всю ночь. Хаджиме кивает, глядя Ойкаве прямо в глаза. — Возьми меня. А затем целуются снова и снова. Ойкаве приходится ждать, пока к нему вернётся хоть какое-то подобие здравого смысла, прежде чем насильно отлепиться от стены. Они просто не могут больше ждать. Тоору бежит в комнату, а Хаджиме следует за ним по пятам. Они нервно улыбаются друг другу, иногда в спешке ударяясь друг о друга или по возможности касаясь обнаженной кожи в моменты нарастающего желания. Происходящее сейчас кажется священным, даже в этом месте, где на самом деле ничего подобного и не было. Вдалеке мерцает ещё один фейерверк. Забытый волейбольный мяч лежит где-то на улице.