Погоня за золотом

На следующее утро Хаджиме медленно переворачивается в постели, смотря на спящего Ойкаву. Он спит на животе, подложив руку под голову над подушкой, другая рука соскользнула с груди Ивайзуми, когда он повернулся. Хаджиме старше, спокойнее. Солнечный свет проникает в окно, делает Тоору таким пушистым, золотистым и тёплым. Хаджиме так влюблён в него. Ивайзуми неохотно поднимается. Он свешивает ноги с кровати, натягивает свои боксёры. Сидит и оценивает синяки на своих бёдрах, груди, возможно, и на шее тоже они имеются. Тело Ойкавы имеет такие же отметины, пурпурно-гротескного цвета, такого возбуждающего вида на его бледной коже. Тоору похож на чёртову картину Микеланджело, весь такой голый растянувшийся на кровати, пока одеяло низко лежит на его бёдрах. Осквернённое произведение искусства. Прошлой ночью они были слишком нетерпеливы, быстро и энергично сбрасывали с себя одежду, практически кувыркались назад, целовались, кусались, трахались у изголовья кровати и на матрасе, смеялись, целовались, стукались зубами. Затем Хаджиме накинул одеяло им на головы и целовал Ойкаву в шею, пока они не заснули. Ивайзуми смотрит на свои руки. Не было ни одной части тела Ойкавы, которую он оставил бы нетронутой. Он всё ещё, блять, не может в это поверить. Еле сдерживает улыбку. — Мм… Ива-тчан? Позади себя он слышит звуки Ойкавы, полусонного, лениво потягивающегося на матрасе, садящегося и просыпающегося оклематься. Подтягивается ближе. Покрытые синяками ноги крадутся по обе стороны от Ивайзуми, и своими руками Тоору обхватывают его за талию, чтобы прижать их вплотную друг к другу в крепком объятии со спины. — Доброе утро, — голос Хаджиме хриплый со сна. — Как спалось? Оёкава зевает и роняет голову на спину Ивайзуми. — Хорошо. Они сидят так в течение некоторого времени, Хаджиме потирает руку Ойкавы вверх и вниз, вверх и вниз. Ему это нравится — эта близость, нагота. Ему нравятся растрёпанные волосы Тоору у него на спине, его ухоженные ногти пальцев рук на его груди. — Я не могу в это поверить, — бормочет Ойкава спустя мгновение. — Ива-чан заставил меня кончить. Я мечтал об этом с тех пор, как нам исполнилось пятнадцать. Хаджиме чувствует, как жар ползёт по его шее, и делает всё возможное, чтобы подавить его. Он игриво ухмыляется. — Ты же знаешь, что противозаконно и неправильно иметь сексуальные мысли о пятнадцатилетних. Раздражение доносится откуда-то сзади. — Ты идиот! Мне ведь тоже было пятнадцать! Ойкава с ворчанием отстраняется, а Хаджиме позволяет ему, хотя не удерживается и стукает его по лбу, смеясь в лицо. Они бьются локтями, чтобы попасть в ванную, только лишь для того, чтобы побороться, так как на самом деле они не возражают против того, чтобы вместе делить одну раковину. Так они и чистят зубы, находясь бок о бок. Ивайзуми был в белье, но вот Ойкава стоит голый с головы до ног, не обращая на это никакого внимания. Хаджиме щиплет его за задницу и смеётся счастливым заливистым смехом, когда это заставляет подпрыгнуть Тоору. — Ты такой чудной, — ворчит Ойкава с зубной щеткой во рту, будучи недовольным ранним утренним нападением. — Кто-то сердится, — замечает Хаджиме. Он ловит своё отражение в зеркале, и его глаза, честное слово, озорно мерцают. Ивайзуми никогда не видел, чтобы они мерцали. Так вот как он выглядит, когда счастлив? — Ха! Кто бы говорил. Ойкава наклоняется, чтобы сплюнуть. Хаджиме блуждает по нему глазами. Волосы у Тоору пушистые, вьющиеся, немного расплющенные на макушке. Ивайзуми борется с желанием зарыться в них пальцами, уходя обратно в комнату. Он осматривает пол в поисках своей сброшенной в порыве страсти одежды. А затем замирает, когда чувствует, как руки Тоору скользят по его спине, бёдрам. Хаджиме не слышал, как тот вернулся в комнату. — Мм. Ива-чан, — низкий голос Ойкавы раздаётся рядом с его ухом. — Я когда-нибудь говорил тебе, какой ты сексуальный? Хаджиме улыбается. — Хм. Мог бы упомянуть об этом поподробнее. Это действительно он? Ивайзуми даже не знал, что умеет флиртовать. Тёплый рот Ойкавы сильнее прижимается к его уху, заставляя желудок сжаться. — Ну, так и есть. Твоя спина действительно сексуальна, особенно сексуальна. И… эта часть, — Ивайзуми разворачивают и с силой толкают на кровать, отчего весь его вес приходится на руки. Ойкава опускается между колен, ощупывая наполовину сформировавшийся стояк в боксёрах. — Эта часть тебя правда сексуальна, — мурлычет Тоору. — Это всё, о чём ты думаешь? — спрашивает Хаджиме. Самоуверенный лицемер. Взгляд Ойкавы не отрывается от его быстро нарастающей эрекции, скрытой за натянутыми боксёрами. Его руки находятся на внутренней стороне коленей Хаджиме, он раздвигает их и прижимается ближе. — Ива-чан слишком сложный для меня, — воркует он, утыкаясь носом в ткань белья. — Я просто ничего не могу с собой поделать. Фотография, которую он делает, сидя обнаженным между его ног и уткнувшись носом в его промежность, — самая эротичная вещь, которую Хаджиме когда-либо видел. Ивайзуми хочет выстрелить прямо в себя на солнце или, может быть, просто спонтанно сгореть там же, где и сидит, но он ничего не может поделать с тем, как его член дёргается от такого пристального внимания, быстро натягивая ткань нижнего белья. Капелька предэякулята оставляет мокрое пятно, и Ойкава наслаждается этим зрелищем, чуть открывая губы. Он прикладывает свой глупый, но такой красивый рот к выпуклости, прикасаясь сквозь боксёры. — Ах… Хаджиме даже не замечает, как поднимает бёдра вверх, стремясь проникнуть глубже. Один его кулак вонзается Ойкаве в волосы, другим же он сжимает простыни. — Ойкава… — предупреждает он, но за этим именем нет настоящего тепла. Тоору игнорирует его. Он целует его с медленным, томным вниманием, языком скользит вверх и вниз по контуру его члена. Ему нравится заставлять Хаджиме дрожать. Он сказал это и прошлой ночью. Вскоре на боксёрах Ивайзуми появляется гигантское мокрое пятно спереди — смесь слюны и предэякулята. Удовольствие проносится вверх и вниз по позвоночнику Хаджиме, проникая даже в его ноги. — Блять, — процедил он, стиснув зубы, — как, чёрт возьми, ты можешь быть так хорош в этом? Ойкава отрывается от него с непристойным звуком. — Я просто представлял себе это очень много раз, — беззастенчиво признаётся он, улыбаясь Ивайзуми. — Извращенец, да? Затем он прикладывает палец к влажному пятну, рассматривая его слишком пристально. — Первые несколько месяцев в Аргентине были для меня очень тяжелыми. Я много и часто думал о твоём члене. Хаджиме стонет. Жалкий, прерывистый звук вырывается из его горла. Он хватает Ойкаву за плечи и швыряет на кровать, взбираясь на него одним плавным движением. Тоору уже обнажен, его прекрасная кожа выставлена напоказ, а наполовину сформировавшаяся эрекция зажата между бёдер. — Боже, боже, Ива-чан, — бормочет он, обвивая руками шею Хаджиме. — У тебя такой похотливый блеск в глазах. Ивайзуми почти рычит. — Это потому, что я возбуждён и чувствую вожделение. Его бёдра опускаются, прижимаясь к бедру Ойкавы, как будто он был каким-то бешеным, возбуждённым подростком. Его губы ловят губы Тоору в яростном поцелуе, глубоком и болезненном, с синяками. Блять, блять. Внезапно этого становится недостаточно, жалкий тонкий слой его боксеров кажется стальным барьером. Их рты всё ещё соприкасаются, пока Хаджиме вслепую тянется вниз, чтобы дёрнуть за пояс, сбрасывая нижнее бельё одним диким движением. Теперь он полностью обнажен рядом с Тоору. Снова. Воспоминания о грязном сексе прошлой ночью переполняют его разум, его член. Он уже достаточно твёрд, чтобы граничить с болезненностью. Хаджиме разрывает поцелуй с влажным звуком, чтобы смочить свою ладонь слюной, а затем снова проникает в рот Тоору. Ивайзуми протягивает руку между ними, берёт член Ойкавы в свою руку и начинает ласкать грубыми движениями. — Ох! — Тоору прижимается к его губам. — Ой! Ива-чан… Ответом Хаджиме служит рычание, почти бессознательное. Он убирает руку, чтобы соединить их бедра вместе, прижаться членами друг к другу. Тереться друг о друга очень приятно, в поле зрения Ивайзуми уже появляется белый цвет. Он чуть ли не сгибается пополам от того, как ему хорошо. — Подожди, — выдыхает Тоору, но Ивайзуми рычит и изгибается ещё отчаяннее, целуя его так сильно, что тот больше не может говорить. Ойкава убирает руку с шеи, чтобы похлопать ею по простыням, вслепую пытаясь что-то найти. Всё время стонал. Хаджиме требуется мгновение, чтобы подумать о чём-то, кроме секса, и понять: смазка. На прикроватном столике стоит бутылка смазки со вчерашнего вечера, теперь уже наполовину пустая. Он отстраняется от Ойкавы во всех смыслах этого слова, ненавидя каждую секунду, когда они не прикасаются друг к другу. Схватив бутылочку, он смазывает свои руки и член. Тоору лежит на кровати, покрасневший всем телом, его конечности широко раскинуты в ожидании возвращения Ивайзуми. И чёрт, чёрт, Хаджиме так чертовски сильно любит Ойкаву. Хочет его до последнего дюйма, хочет, чтобы ему было хорошо. Ойкава издаёт отчаянный звук. — Быстрее, Ива-чан, быстрее. На этот раз они долго не протянут. Ойкава издаёт красивые, чудесные и очень непристойные звуки, крепко держа свои руки вокруг шеи Хаджиме, а ногами обхватывает его талию. Хаджиме целует его, трахает его, любит его. Протягивает руку между ними и касается их обоих, после чего приходит конец. Ослепительно белый цвет вторгается в его поле зрения, и Ивайзуми начинает резче двигать бёдрами. Тоору отстаёт не намного, и они кончают вместе, разбрызгивая белые ленты по идеальному животу Ойкавы. Хаджиме целует его, удушающее движение языков перешло в мягкое посасывание его нижней губы, даже когда они изо всех сил пытаются отдышаться. — Вау, — выдыхает Тоору, закрыв глаза. Тело — вялое желе. Пот бисеринками стекает по его волосам, и от этого он почему-то ещё симпатичнее, даже с этой чёлкой, прилипшей ко лбу. — Ива-чан, я… вау. Ивайзуми смеётся, снова целуя его лицо, шею, грудь, губы. — Ты всё правильно понял. — Хорошо, так что… Эм… давай отложим это на следующий раз, — голос звучит слабовато. — На следующий раз? — Хаджиме проводит носом по челюсти Ойкавы, по его щеке. Тихо рычит ему в лицо. — Надеюсь, ты не думаешь, что мы закончили. Ойкава делает прелестнейшее удивлённое лицо, приоткрывая рот, чтобы изобразить «о!». Его зрачки всё ещё широко открыты из-за всего того, что они только что сделали. Хаджиме внезапно захотелось поцеловать его в ресницы. И он это делает. Руки скользят по его шее, на этот раз более свободно. — Что ты имел в виду? — спрашивает Тоору, сверкая глазами. Ивайзуми наклоняется, чтобы поцеловать его распухшие губы, не торопясь, чтобы как следует привести его в оцепенение от звёзд под веками. Удовлетворённый тем, что Ойкава был доведён поцелуем до бесчувствия, он зарывается в изгиб его шеи, а затем опускается ещё ниже, осыпая поцелуями уже его грудь. Теперь Тоору дышит быстрее, время от времени извиваясь. Хаджиме нравится, когда тот так делает. В такие моменты Ойкава выглядит особенно вкусным. Они беспорядочно лежат на простынях. Ивайзуми переплетает свои пальцы с пальцами Ойкавы, ладонь к ладони. Вжимает Тоору в матрас. И наблюдает за его лицом, когда тот громко кончает. Утро проходит вот так, в этой дымке ленивых поцелуев и секса. Они занимаются сексом в промежутках между отдыхом, целуются в промежутках между сексом. В какой-то момент они скатываются с кровати и не заботятся о том, чтобы остановиться, чтобы снова сесть, поэтому просто остаются на полу, в беспорядке из секса, пота и простыней. Каждое мгновение между ними Хаджиме закрывает лицо руками, рассказывает ему о каждом случае, когда мечтал сделать это, пока они подрастали. Это похоже на то, будто тебя разматывают, целиком и полностью. Ты отпускаешь всё на самотёк. — Мы опоздаем на обед, — шепчет Хаджиме немного позже. Они стоят под струями воды в душе, а их скользкие тела прижаты друг к другу. Прохладная плитка на стене удерживает Ивайзуми в вертикальном положении. Ойкава смеётся. — Ты имеешь в виду обед, который является вечеринкой-сюрпризом? Хаджиме толком даже не соображает. Честно говоря, он вообще ни о чём не думает рядом с Тоору. — Получается, да, — скрипит он зубами. — Макки и Матцун убьют нас, если мы появимся в таком виде. На нас будто напали бешеные животные. — Нет, они этого не сделают. Просто будут беспокоить нас из-за того, что мы слишком долго собирались вместе. Хаджиме внимательно рассматривает уродливые фиолетовые пятна, тянущиеся вверх и вниз по телу Ойкавы. — Ну, наверное, придётся надеть рубашку с высоким воротником. Не хотел бы, чтобы Яхаба потерял сознание. Тоору снова смеётся. После этого Хаджиме возвращается в свою комнату, чтобы надеть что-нибудь подходящее для празднования или, по крайней мере, что-нибудь более приятное на вид, чем его обычная пара шорт найк. Увидев красивого переодетого Ойкаву, Ивайзуми теперь понимает, что ему больше не нужно фильтровать подобные мысли, и можно говорить ему об этом прямо. Тоору теребит свой воротник, явно довольный собой. Усмехается: — Я всегда так хорошо выгляжу. — Да, — соглашается Хаджиме. — И ты это знаешь. — Ты…! — румянец заливает его щеки, и Тоору бросает на него злой взгляд. — Ты скотина! Чудовище! Ты, ты… — Я? — Хаджиме откровенно дразнит его. Он берёт ощетинившегося Ойкаву за локоть, выводит его из комнаты и ведёт по японскому коридору. Если кто-нибудь из парней услышит шум, они даже не выглянут посмотреть, что происходит — это граничит с чудом. — Ты просто преступник! — в конце концов выплёвывает Ойкава, как будто обвиняет в чём-то Ивайзуми. — Ты превратился в настоящего придурка, пока был в отъезде, — каким-то образом Хаджиме умудряется сказать это с невозмутимым лицом. С удовольствием наблюдает, как Тоору чуть ли не воет от безысходности. Глупая и капризная любовь всей его жизни. И поскольку они в Олимпийской деревни, где все либо всегда пьяны, либо им плевать, что делают другие, Хаджиме получает возможность поцеловать это хмурое лицо прямо перед фонтаном с водой, как в каком-нибудь диснеевском ромкоме. А затем снова вспоминает, как сидел на ужасном диване Ханамаки, зажатым между старыми товарищами по команде Сейджо. И снова воспроизводит в памяти момент, когда Ойкава стоял на пьедестале почёта с медалью на шее. Тоору наконец-то был освобождённый от своего тернистого прошлого, которое унесло его далеко отсюда на другой континент. Потому что Ойкава может всё.