Погоня за золотом

Они лежат в детской кровати Хаджиме, уставившись в его затемнённый потолок, когда Ойкава поднимает один вопрос. Ужин с их семьями прошел в спокойной обстановке. У Такеру утром дополнительные занятия, поэтому он ушел первым вместе с сестрой Ойкавы. Остальные же сидели в гостиной, переключали каналы по телевизору, потягивали чай улун и говорили ни о чём. Когда родители Ойкавы решили, что пришло время вернуться, Тоору принял решение остаться. Хаджиме не помнит, чтобы его кровать была такой маленькой. Он также не помнит, чтобы когда-либо спал в ней с Ойкавой, который обычно занимал гостевой футон, когда ночевал у него в детстве. Но как только они переодеваются в пижамы, Ивайзуми забирается в свою кровать, и Ойкава устраивается рядом. Кровать меньше, чем Хаджиме когда-либо помнил. Комната Хаджиме не изменилась, зато изменились они. И какая-то часть Ивайзуми хочет, чтобы всё это происходило, когда им было пятнадцать или восемнадцать. Вот о чём он пытается не думать, когда Ойкава отрывает взгляд от потолка и смотрит на него, носом касаясь челюсти Ивайзуми. — Это временно? — спрашивает он. Хаджиме смотрит на него в ответ. — Что? В глазах Тоору мелькает раздражение. — Не прикидывайся дурачком, Ива-чан. Ты знаешь, о чём я говорю, — он переворачивается на кровати, приподнимается на локтях, чтобы нависнуть над лицом Хаджиме. Так его хмурый взгляд становится менее заметным, превращаясь в более задумчивый. — Мы расстанемся, когда я уеду? Ивайзуми вытаскивает руку из-под головы. Засовывает её под рубашку Ойкавы, проводит по спине, касается между лопатками. — Это то, чего ты хочешь? — спрашивает Хаджиме. — Я первый спросил. И они растворяются в жгучей тишине. Простая истина в том, что Хаджиме хочет его навсегда. Со времён полового созревания сознание Ивайзуми возвысило Ойкаву до богоподобного существа. Тогда он узнал, что такое любовь. Да, думает Хаджиме. Он зашел чертовски далеко. Но Ойкаве он говорит: — Важнее то, чего ты хочешь. — И как именно ты это понял? Хаджиме пожимает плечами. — Я имею в виду, что ты будешь единственным, кто будет скитаться по всему миру. Ты нацелился на золото. И ты не можешь позволить себе отвлекаться от этого… — Кто тебе сказал, что ты отвлекаешь меня? — огрызается Ойкава. Теперь он выглядит слишком раздраженным. — Знаешь, я никогда тебе не говорил, — глаза Хаджиме сужаются, — никогда. Когда мы росли, или даже когда я уехал. Я никогда не говорил. Но это всегда был ты. Тем, кто предполагал, что будешь мешать. Хаджиме морщится, но ничего не говорит. Бессмысленно спорить об этом сейчас, столько лет спустя. Это ничего не изменит, особенно прошлого. — Ойкава, — вздыхает Ивайзуми. — Я не планирую покидать Японию в ближайшее время. — Ну и что? Что расстояние между ними было бы феноменальным. Что время, деньги, сила воли, которые понадобятся, чтобы увидеть друг друга, можно было бы потратить с большей пользой. Хаджиме не мог быть там, чтобы обнимать Ойкаву по ночам, когда тот чувствовал себя неуверенно, или готовить ему завтрак, когда тот начинал пропускать приём пищи. Это было бы очень, очень трудно. Но Ойкава говорит: — Мы здесь больше не живем, Ива-чан. Маленький городок Сендай. Хаджиме помнит, как он говорил это с жесткими взглядом. — Мы больше не подростки средней школы, — продолжает он. — Это не какой-то отборочный турнир в захолустной школе или национальный, на который мы так и не попали. Мы можем… — Тоору указывает на крошечную детскую спальню Хаджиме, которая когда-то была фоном всех их фантазий. — Мы можем мечтать о большем, чем это. Хаджиме проглатывает внезапное жжение в горле и вынужден отвести взгляд. Но Ойкава обхватывает ладонями его лицо, не давая тому сбежать. Глаза невероятно добрые, добрее, чем Хаджиме когда-либо видел. Тоору наклоняется, чтобы запечатлеть сладкий поцелуй на губах Ивайзуми. — Скажи мне, чего ты хочешь, Ива-чан, — выдыхает он ему в губы. — Скажи мне, что ты хочешь меня. И боже, боже… Что может сделать Хаджиме, если не изо всех сил держаться за его лопатки, чтобы углубить поцелуй. Этого достаточно, чтобы утонуть в нём, пометить им себя самого. Что ещё надо, кроме Ойкавы? — Ладно, — хрипит Хаджиме. — Хорошо. Тоору лучезарно улыбается ему, и в глазах его сияет золотой солнечный свет.