Когда погаснут все огни

Чумной форт, один месяц спустя

      — Может, вколоть ему больше успокоительного? Он опять начал буянить.       Молодая медсестра лет двадцати пяти поправила тёмные волосы, так и не сводя глаз со спины врача, с которым сейчас и разговаривала. Работа в этом месте оплачивалась куда лучше, чем во многих других, но ей уже порядком надоело находиться в обществе сплошных психов, от которых можно было ожидать чего угодно. И не сказать, что Анна была настолько недовольна, но постоянное нахождение в психиатрической больнице и её нервную систему начало расшатывать.       — Нет, Аннушка, не нужно, — мужчина повернулся, внимательно посмотрев на девушку, — Пока в этом не будет слишком большой необходимости. Мы же хотим, чтобы его ребёнок родился здоровым.       Самойлова поджала губы, слыша иронию и насмешку в голосе начальника. Разумеется, ему было плевать на такой феномен, как беременный омега, которого запихнули сюда, но поскольку был приказ относиться к заключённому более лояльно, даже Рубинштейну приходилось ждать, не испытывая на нём сильных препаратов, которые могли навредить его здоровью, но какие-то таблетки всё равно входили в ежедневный рацион. Если честно, Анна побаивалась Рубинштейна, хотя сама тоже была альфой. Наверное, от него просто исходила какая-то очень неприятная энергия, от которой её невольно бросало в дрожь. А иногда ей и вовсе казалось, что он и сам не лучше тех психов, которых содержали здесь.       — Конечно, Вениамин Самуилович, — кивнула Анна, потупив взгляд, — Но что с ним делать?       — Мы можем просто понаблюдать за чудной зверушкой, — ответил Рубинштейн, а затем направился вперёд вдоль по длинному коридору, поманив её за собой.       Девушка неслышно вздохнула и пошла следом, сильнее прижимая к себе папку с документами, которые принесла на подпись, но благополучно забыла про них. Ей не нравилось в этом месте всё сильнее, хотя работала она здесь меньше года. Возможно, стоило наплевать на деньги и уволиться, но ей нужно было содержать больных родителей, поэтому Анна могла только убеждать себя, что тут была хорошая охрана.       — Он снова появился? — спросил психиатр.       — Да, — подтвердила его мысли Самойлова, — Врачи боятся подходить к нему.       — Ничего, сейчас мы с ним разберёмся. Ты приносила ему таблетки сегодня, Аннушка?       — Конечно.       Она терпеть не могла, когда её так называли, но спорить с этим человеком точно не хотелось, потому что так можно было и проблем на свою голову найти.       Вскоре они подошли к отдельной камере, остановившись перед ней. Анна с неодобрением взглянула на довольное лицо Рубинштейна, но промолчала. Она считала неправильным то, что ему нравились страдания пациентов, потому что это попросту было мерзко, однако и возразить она не имела права. Этот молодой человек прибыл к ним всего месяц назад, и Самойлова сначала удивилась, узнав, что это и был тот самый Чумной Доктор. Она не понимала, почему такого опасного преступника решили держать здесь, а потом ей и рассказали про его беременность и неустойчивое психическое состояние, связанное с раздвоением личности.       И для Вениамина Самуиловича он был обычным подопытным объектом, о котором никто не станет волноваться. Что касалось Разумовского, то он всё сильнее начинал терять самого себя, медленно сходя с ума, как и хотел Птица. Его голос почти постоянно был в голове, никак не умолкая, но иногда у Серёжи получалось ненадолго запереть его и тогда наступала блаженная тишина. Впрочем, после новой порции каких-то таблеток двойник снова вырывался на волю, злобно смеясь и говоря, что он ничего не сможет с ним сделать. Теперь Сергей искренне ждал, что Олег всё-таки придёт за ним. Уж лучше быть его игрушкой и его пленником, чем жить здесь, превращаясь в какую-то тень и жалкое подобие себя. Но Волков не приходил, и Разумовский понимал, что шансы увидеть его ещё хотя бы раз почти отсутствовали. В больнице знали про Птицу, отчего Серёжа становился ещё более интересным объектом для исследования.       — Ну и как наши дела? — Рубинштейн, ничуть не боясь, прошёл в палату. — Надеюсь, новые таблетки хорошо действуют?       Разумовский метнулся в сторону, врезаясь спиной в дальнюю стену, чтобы не дать мужчине подойти к себе. Здесь с него иногда снимали смирительную рубашку, но он уже знал, что если Птица в голове начнёт болтать, пытаясь взять его тело под контроль, то его тут же свяжут. Сергей как огня боялся этого психиатра, потому что, во-первых, тот был альфой, а, во-вторых, изредка он лично заставлял его пить какие-то лекарства, хватая так, что прикосновения Олега начинали казаться нежными объятиями.       Серёжа невероятно жалел, что совершил настолько большую глупость. Его не отправили в тюрьму, а тут наверняка было намного хуже. Он ненавидел эту клинику, потому что теперь даже солнечного света не видел. Временами его всё ещё мучил токсикоз, но уже не такой сильный, как в самом начале. Разумовский не знал, как сможет выносить и родить своего ребёнка здесь, так как эти условия явно не подходили для нормального протекания беременности. К счастью, ему, вроде как, не давали таблеток, которые могли навредить малышу.       Когда Рубинштейн попытался подойти ещё ближе, Серёжа забился уже в другой угол, понимая, что не сможет в нём спрятаться, но так хотелось, чтобы его просто оставили в покое и не трогали.       — Лети, птичка, — усмехнулся психиатр, — Лети с ветки на ветку. Это тебе ничего не даст. Ты не сможешь улететь, ведь крылышки подрезаны.       Разумовский задрожал, мысленно умоляя хоть кого-нибудь помочь ему. Если бы он не прикрыл Олега, то сейчас мог спокойно сидеть дома и заниматься своими делами. Но вместо этого Сергей постоянно находился в ужасе и панике.       — Ничего, мы тебя вылечим, — сказал Вениамин Самуилович, — Ты будешь здесь так долго, что забудешь собственное имя. Всё ещё ждёшь помощи? Жаль, но пёс тебя никогда не найдёт.       Глаза Серёжи на секунду округлились от удивления, когда он услышал это. Неужели речь шла об Олеге? Рубинштейн знал, что наёмник жив? Но откуда, если по документам тот считался мёртвым? Впрочем, сейчас это было неважно, поскольку у Разумовского и без этого хватало проблем.       — И чего же его боятся? — психиатр повернулся к Анне. — Посмотрите на него. Он совершенно безобиден, а вторая личность не спешит показываться.       — Да, конечно… — Самойлова отвела глаза, потому что всё-таки не могла смотреть на это.       Анна видела, что Серёжа был в ужасе от этого врача, поэтому так шарахался, но она ничем не могла помочь. Методы Рубинштейна её не устраивали, но она была вынуждена терпеть и выполнять все поручения, потому что в противном случае лишилась бы хорошей работы, которая была ей очень нужна.       — Вот и замечательно, — одобрительно кивнул Вениамин Самуилович, взглянув на Серёжу, который спрятал голову в коленях, — Птичка очень послушная и спокойная. Он знает, что лучше не сопротивляться, пытаясь вылететь из этой клетки.       Рубинштейн вышел из палаты, закрыв дверь на ключ и приказав чуть увеличить уровень некоторых таблеток, которые могли подействовать только на Разумовского, но не нанесли бы вреда его ребёнку. Анна хотела убраться из этого места, потому что чувствовала, что однажды работа здесь приведёт к тому, что и она станет подопытной зверушкой Рубинштейна.

Три месяца спустя

      Игорь спешно шёл по коридору, глядя себе под ноги. Он всё никак не решался приехать в Чумной форт, но не было смысла тянуть и дальше. Последние четыре месяца он потратил на бесполезные поиски Чумного Доктора, которые ни к чему не привели, что ещё сильнее указывало на Серёжу. Он уже и сам начинал думать, что ошибся и тот был настоящим убийцей, хотя сомнения до сих пор никуда не делись. Гром потратил кучу сил, пытаясь докопаться до правды и пересматривая все документы по делу Разумовского. Однако так и не получилось ничего найти, поэтому и помочь Сергею он никак не мог. И вот сегодня всё же решил навестить его, чтобы убедиться, что он живёт тут в нормальных условиях. Впрочем, Игорь и так понимал, что за ним здесь следили очень пристально, чтобы он не смог выкинуть никакой глупости. Гром невероятно удивился, когда узнал, что у Серёжи было раздвоение личности, но это также могло объяснить его желание убивать. Тогда это действительно делал не совсем он, но всё-таки… Майор не знал, что и думать, хотя интуиция всё же подсказывала, что Разумовский страдал напрасно, отбывая чьё-то наказание.       Игорь постучался и прошёл в кабинет, о котором ему сказали в недавнем телефонном разговоре. За столом сидел Рубинштейн, с интересом читая какие-то документы и иногда делая пометки на лежавшей рядом бумажке. Он даже головы не поднял, когда Гром остановился прямо перед ним, и из-за этого тому стало немного неловко. Майор немного покашлял, садясь на стул. Прокопенко отговаривал его от поездки сюда, считая это бессмысленной тратой рабочего времени, но Игорь не стал ничего слушать, сделав всё по-своему, как и всегда, перед этим пообещав Диме, что постарается вернуться домой как можно скорее.       — Майор Гром, верно? — Рубинштейн наконец-то посмотрел на него, — Всё-таки приехали. О чём вы хотели поговорить?       — Это касается Сергея Разумовского, — ответил Игорь, — Хотел… Узнать, как он себя чувствует.       — Замечательно, — мужчина вернулся к просмотру своих бумаг, — Хотя пока что мы не нашли препарата, который мог бы вылечить его.       — Он пьёт много таблеток? — Гром нахмурился. — И с ним всё нормально?       — Скажем так, говорить он стал в разы меньше, — довольно уклончивый ответ, — Точнее, вообще перестал и вряд ли особо хорошо понимает, что происходит вокруг него.       Игорь сглотнул и сжал руки в кулаки. Это он отправил Серёжу сюда и чувствовал свою вину за это. Особенно, если тот и правда никого не убивал. Это было жестоко.       — А… Что насчёт ребёнка?       В душе Гром искренне надеялся, что Разумовский потерял его. Он не желал ему зла или чего-то подобного, но просто понимал, что с дополнительной ношей ему было бы только сложнее. И майор больше даже не сомневался, что Сергея тут мучили, выдавая всё это за обычное лечение психически больного человека. Поэтому без ребёнка ему стало бы хоть чуть-чуть проще.       — С ним тоже всё хорошо, — разочаровал его Рубинштейн.       — Но разве таблетки никак на нём не сказываются? — засомневался в его словах Игорь.       — Мы подбираем лишь то, что не навредит ему, — пояснил психиатр, недовольно смотря на него из-под очков.       Похоже, Гром задавал слишком прямые вопросы, которые ему не нравились, но это было верным направлением. Он хотел выяснить все подробности содержания Серёжи, хотя и так уже догадался, что сам похоронил его здесь.       — К нему никто не пытался прийти? — поинтересовался майор. — Может, отец ребёнка?       Эта психиатрическая клиника была секретным объектом, куда не допускали кого попало, но родственники пациентов могли добиться права иногда навещать их. Требовалось оформить огромное количество документов и пройти различные проверки, но всё-таки это было возможно, хотя желающих явно было очень мало. Однако маловероятно, что о местоположении Разумовского кому-либо рассказывали. Особенно прессе.       — Никто, — покачал головой Рубинштейн, — Вы первый, чему я удивлён. Волнуетесь за преступника, который мог сжечь весь город?       — Есть причины, — пожал плечами Игорь, — Значит… Ребёнка отправят в детский дом, когда он родится?       — Да, — короткий и ясный ответ. Хоть не на опыты. И на том спасибо.       — В таком случае я бы хотел кое-что узнать… — Гром замялся, потому что был не уверен, что это в принципе могло стать правильным решением, — Я смогу усыновить ребёнка, когда он родится?       — Простите? — кажется, Рубинштейн совершенно не ожидал такого поворота событий, — А оно вам надо? Ребёнок от убийцы и непонятно кого. Вы же не надеетесь, что он абсолютно точно будет нормальным и здоровым?       — Да, мне это надо, — твёрдо ответил Игорь, — Поэтому я и хочу знать, что для этого потребуется.       Когда майор шёл сюда, то он как-то и не думал об усыновлении малыша Серёжи, но, осознав, что тот будет расти в детском доме, который сильно повлиял на психику Разумовского, решил, что должен был сделать хотя бы это. Он был виноват перед Сергеем, поэтому теперь мог только позаботиться о его ребёнке и хоть так попытаться загладить свою вину. Тем более, с ним ему всё равно будет лучше, чем вообще без родителей. Для Грома это был невероятно ответственный шаг, но он действительно хотел этого и был готов к новым заботам.       — Что ж… — психиатр повертел в пальцах ручку, — Для начала следует обратиться в органы опеки и попечительства, чтобы обговорить с ними этот вопрос. Мне всё равно, поэтому я расскажу всё так, как оно есть. От кого ребёнок, и остальное. Далее вам понадобится получить направление на медицинское обследование, чтобы они убедились, что вы можете заботиться о ребёнке. Этим тоже занимаются органы опеки. Там они выдадут вам список всех необходимых документов. Затем сможете получить одобрение на усыновление или отказ. Как видите, процедура долгая и сложная.       — Ничего, переживу, — таким Игоря точно нельзя было напугать.       — Вы женаты? — спросил Рубинштейн.       — Нет, — Гром насторожился, — А что?       — Тогда вам будет сложнее, — он словно пытался прожечь в Игоре дыру, — Будут внимательнее изучать ваши доходы, место жительства, отсутствие судимостей и так далее. К одиноким родителям всегда приковано больше внимания.       — Ничего, у меня есть кандидат на роль мужа, — ответил майор, — И я думаю, что он тоже не будет возражать. Но, получается, я смогу оформить все документы и усыновить этого ребёнка?       — Ваше право, — психиатр отложил папку с бумагами в сторону и набрал какой-то номер на стоящем рядом телефоне, — Аннушка, будь добра, забери документы и отнеси их в хранилище.       — Отлично, — Игорь вздохнул, надеясь, что Дима и правда не будет против, — Я… Я могу увидеть Разумовского?       — В этом нет смысла, — отказал Рубинштейн, — Он вам ничего не сможет сказать.       — Я хочу попробовать, — настаивал Гром, — Всего несколько минут. Пожалуйста.       — Ну ладно, — вряд ли мужчину это устраивало, но и отказывать он не стал.       Он встал, и Игорь пошёл за ним. В дверях они столкнулись с Анной, которая пришла за документами. С работой за эти месяцы лучше не стало, но она так никуда и не ушла, поэтому сейчас с интересом смотрела на майора, которого вряд ли ожидала здесь увидеть. Однако она ничего не сказала, просто забирая документы и быстро удаляясь, а Рубинштейн повёл Грома к камере, в которой держали Серёжу. Вообще Игорь не знал, хотел ли вообще видеть его, потому что опасался, что какие-нибудь неожиданные чувства подведут его. Как несколько месяцев назад в казино и в допросной. Они с Разумовским были совершенно чужими людьми, но майор почему-то относился к нему с таким же теплом, как и к Диме. Поменьше, конечно, но он всё равно понимал, что не должен этого делать, ведь тот являлся преступником. Впрочем, Сергей им не был, если догадки Игоря всё-таки были верными, в чём он почти не сомневался.       — Пожалуйста, — психиатр открыл дверь в палату, возле которой сразу же появилось ещё и два охранника, — Но предупреждаю, что это лишняя трата времени.       Гром не ответил, проходя внутрь и передёргивая плечами. Какое же мерзкое место. Голые стены, что-то вроде кровати в дальнем углу и туалет. Не слишком богатый интерьер. Серёжа сидел на полу спиной к Игорю, поэтому он немного опасливо обошёл его, присев напротив. Ему очень не понравилось, что его пустили сюда настолько спокойно, а охрана осталась стоять снаружи, просто наблюдая за ними. Разве это не было опасно? Впрочем, майор всё равно не боялся Разумовского, поэтому попытался заглянуть в его поблёкшие голубые глаза. В них было так пусто, что он пришёл в самый настоящий ужас. Они довели Сергея до такого состояния, что тот превратился в живую куклу. Понятно, почему Рубинштейн не видел в нём большой опасности. Серёжа просто не смог бы дать никому отпор. Кормили его тоже не слишком хорошо, судя по всему, но и прямо похудевшим он не был.       — Ты меня слышишь? — тихо спросил Игорь, погрустнев.       Похоже, Разумовский даже не понимал, кто был напротив него, потому что его взгляд так и оставался пустым и равнодушным.       — Я знаю, что слышишь, — Гром надеялся на это, — Это я… Игорь. Хочу извиниться перед тобой. Я прекрасно знаю, что ты не убивал и не был Чумным Доктором. Я понял это ещё в тот день, и мне очень жаль, что я ничего не смог сделать, чтобы помочь тебе. Разумеется, всё было бы иначе, если бы ты сам признался, но раз уж ты этого не сделал, то я попытался найти доказательства твоей невиновности. Прости, у меня не получилось. Они всё ещё указывают на тебя, но я в это не верю. Ты хороший человек, Разумовский. Должно быть, тот, кого ты защитил, очень дорог тебе. Иначе я не понимаю, почему ты пошёл на такое. И я честно понятия не имел, что тебя отправят сюда. В это ужасное место, но и с этим я ничего не могу сделать. Мои руки связаны, но если бы я мог вытащить тебя отсюда, то непременно сделал бы это. Можешь мне не верить, но я говорю правду.       — Это бесполезно, майор, — крикнул Рубинштейн, — Он вам ничего не скажет.       Игорь заметил, как Серёжа слегка вздрогнул, услышав голос психиатра. Видимо, это был его главный мучитель, раз он мог бояться его даже в таком состоянии.       — Я не представляю, что тебе пришлось здесь пережить, — вздохнул Игорь, — И мне… Мне неприятно от того, что я настолько бессилен. Но кое-что я всё-таки могу для тебя сделать.       Гром осторожно вытянул руку, коснувшись его живота через довольно тонкую рубашку и почувствовав, что он совсем немного, но округлился. Значит, Рубинштейн всё же не соврал о ребёнке. Уже хоть какая-то хорошая новость. Лучше остальных, по крайней мере. Майор надеялся, что такое личное прикосновение заставит Серёжу хоть как-то отреагировать, но нет. На его лице так и не появилось никаких эмоций. Он по-прежнему словно не слышал его, тупо смотря в одну точку.       — Я принял решение усыновить твоего ребёнка, — сообщил Гром, — У него или у неё будет семья. Я сделаю всё, чтобы этот малыш рос в любви и счастье. Жаль, что ты не сможешь вырастить его сам, но я клянусь, что позабочусь о нём. Буду растить так, словно это мой родной ребёнок. Обещаю, что с ним всё будет хорошо.       После этого Игорь понял, что пора уходить. Он не знал, слышал его Разумовский или нет, но надеялся на это. Следовало прийти и извиниться раньше, когда ещё был шанс поговорить с ним. Если честно, майор давно не чувствовал себя настолько плохо. Он так и не смог смириться с тем, что отправил сюда невиновного омегу, который ещё и в положении был. Дима убеждал его, что он не виноват, так как решение принимал Стрелков, но Гром так и не простил себя за этот поступок. За то, что не настоял на продолжении следствия ещё тогда. Сейчас, когда он увидел, каким стал Серёжа, то корил себя ещё больше, чем до этого. Он уже собирался выйти из палаты, когда вдруг услышал:       — Если и будет, то не благодаря тебе.       Игорь стремительно обернулся и замер, потому что на него смотрели два пронзительных жёлтых глаза. Он моргнул и машинально протёр собственные глаза, но когда открыл их, то всё стало так же, как и было. Разумовский сидел к нему спиной, словно ничего не произошло.       — Что-то увидели, майор? — насмешливо спросил Рубинштейн, закрывая дверь и видя его ошарашенный взгляд.       — Мне просто… Кое-что показалось. Ничего особенного, — Гром потёр виски, думая, что это больница так негативно влияла на него.       — Очень в этом сомневаюсь, — психиатр видел замешательство Игоря, что, скорее всего, веселило его, — Вы видели его вторую личность. Эта тварь называет себя Птицей.       — Что? — майор посмотрел на закрытую дверь, — И эта вторая личность… Может так спокойно разговаривать и шевелиться?       — Да, — они пошли обратно к его кабинету, — Вот мы и пытаемся узнать, как избавиться от неё. И возможно ли это вообще. Было приятно познакомиться с вами, но, думаю, вам уже пора идти. Начинать собирать документы.       Его открыто выставляли отсюда, но Гром не настаивал на том, чтобы задержаться тут подольше, поэтому через несколько минут покинул Чумной форт, отправляясь домой, где ему ещё предстояло поговорить с Димой.

Один месяц спустя

      — Сколько ты уже здесь? Ты помнишь? Час, месяц, тысячелетие? А, может, всего лишь мгновение? Что ты сделал не так? За что оказался здесь? Это было так давно, помнишь? Вряд ли. Ты бы видел себя со стороны.       — Что… Что я здесь делаю? — Серёжа поднял голову.       Птица был прямо перед ним, но теперь он был похож на него только волосами и чертами лица. Всё тело двойника было покрыто чёрными перьями, а за спиной были крылья, которые тот обычно никогда не расправлял. Острые когти, казалось, с лёгкостью могли распороть ему горло. Жёлтые глаза смотрели внимательно и оценивающе. Прошло пять месяцев, в течение которых Птица был рядом, почти не оставляя его, а Разумовский сходил с ума всё больше и больше, едва ли отделяя мир иллюзий от реального. Однако в таком виде он был перед ним впервые.       — Посмотри, кем я стал, — оскалился двойник, — Нравится? Я голос тьмы, что создан болью, голос страданий в твоей голове, голос, мешающий спать по ночам. Жаль, что ты меня не послушал, когда была возможность.       — Чего тебе от меня нужно? — Серёжа притянул колени поближе к себе, хотя из-за живота получилось так себе, — Тебя здесь нет… Ты не существуешь… Я просто придумал тебя…       — Ну разумеется, — поморщился Птица, вдруг начиная ходить по комнатушке, — Кто я такой? Так, собирательный образ… И я постоянно нахожусь в окружении твоих идиотских мыслей, в которых до сих пор слишком много Олега. Ты знаешь, что он не придёт за тобой, потому что ты ему не нужен. Ой, прости, я задел твои чувства? Ты правда думал, что он будет искать тебя? Я более чем уверен, что прямо сейчас он наслаждается компанией какого-нибудь другого омеги.       — Прошу, отстань от меня… — Разумовский пытался избавиться от него, но ничего не выходило.       — Ты правда любишь его и считаешь, что поступил правильно, когда пошёл сюда вместо него? — двойник остановился. — Я задаю тебе этот вопрос постоянно, но никогда не получаю ответа. Ты сжимаешь голову руками, чтобы я исчез, но у тебя не получится справиться с безумием, потому что оно всё глубже проникает в твоё сознание. Ты ведь уже стал настоящим психом. Ты хотел что-то изменить, исправить, но ничего не изменилось. И теперь тут только ты и твои страхи. Навечно. Потому что ты не сможешь выбраться отсюда.       — Умоляю, замолчи…       Серёжа начинал ненавидеть Олега, который наверняка прослушал то сообщение, но даже и не думал спасать его. Ему было плевать на Сергея, потому что он не поверил ему и в тот раз. От этого было больно и плохо, ведь Разумовский всегда верил ему, а Волков так подло взял и предал его. Птица был прав, говоря, что никто не придёт на помощь. Он будет жить здесь, в этой больнице, до конца своих дней, пока однажды не умрёт от передоза каким-нибудь препаратом. И вряд ли это заставит себя ждать, потому что ребёнок родится уже через три месяца.       — Теперь-то ты будешь меня слушать? — Птица скрестил руки на груди. — Я же могу помочь тебе! Я целиком и полностью на твоей стороне. Ну, как правило. Однако ты почему-то не слишком охотно со мной разговариваешь.       — Потому что тебя не существует, — Серёжа безнадёжно посмотрел на своего мучителя, — Ты псих, который не хочет уходить.       — Считаешь меня сумасшедшим? — двойник не удержался от громкого хохота, от которого резало уши. — Глупец… Это ты больной на голову, раз видишь меня. Разве это не очевидно? Ты же смог придумать меня, начал говорить со мной. Так кто тут псих? Я всего лишь голос твоей совести, если так тебе нравится больше.       Разумовский перестал слушать его, пытаясь думать о чём-нибудь другом, чтобы Птица исчез. Кажется, у него даже получилось, потому что наступила такая блаженная и долгожданная тишина. К сожалению, она не продлилась долго. Почти сразу же раздалось хлопанье крыльев, и двойник резко схватил его за горло, а его глаза запылали ещё ярче.       — Когда ты уже наконец уймёшь свои никчёмные мысли?! — прошипел Птица. — Почему в самые важные моменты ты всегда запираешь меня здесь? Прекращай, если не хочешь нарваться на последствия.       — Ты… Ты всего лишь моё воображение! — Серёжа сумел оттолкнуть его от себя.       — Ах да, прости, — скривился тот, — Кто я такой, чтобы тебе указывать? Всего-то какой-то выдуманный друг. Вот только я уже говорил, что никуда от тебя не уйду. Мы с тобою похожи, потому что являемся одним целым. И твоё безумье непреодолимо. Ты ничего с ним не сделаешь.       На этих словах нервы опять треснули и Разумовский рассмеялся. Этот истеричный смех был уже чем-то привычным для него, а вот двойника он невероятно злил из раза в раз.       — Почему ты смеёшься?! — выкрикнул Птица, от негодования расправив чёрные, как смоль, крылья. — Тебе смешно?! Это оскорбительно! Я твой единственный собеседник здесь, в этом клоповнике. А тебе смешно?       Серёжа продолжал смеяться, потому что уже просто не мог остановиться. Сейчас наверняка прибегут врачи, чтобы угомонить его.       — О, как я ненавижу этот идиотский смех… — процедил двойник.       Разумовский знал, что окончательно сошёл с ума. Птица не собирался оставлять его, а Сергей никак не мог прогнать его. Смерть была бы самым настоящим спасением от всего этого. От больницы, от двойника, от Рубинштейна. Бежать было некуда, и он был обречён.       — Сколько можно игнорировать меня?! — Птица вцепился когтями в его плечи. — Я разговариваю с тобой, а ты делаешь вид, что меня тут нет! Хотя ты прекрасно знаешь, что я настоящий, что я здесь. Поболтай же со мной, развлеки разговором, приятель.       — М-мы с тобой не друзья, — Серёжа всё ещё чуть посмеивался, чувствуя, как острые когти впиваются в него всё сильнее.       Внезапно дверь в палату открылась. На пороге появились врачи, которые сразу же схватили его под руки и потащили на кровать. Разумовский один раз дёрнулся, но это было бесполезно, потому что тугие ремни мгновенно были закреплены на запястьях и ногах, не давая ему шевелиться.       — Погляди, какой ты беспомощный, — покачал головой Птица, — Ты не можешь дать отпор каким-то там врачам.       Сергей смотрел в потолок, который немного расплывался, пока люди рядом что-то говорили и делали. Он не понимал, что происходило, но сегодня его не торопились просто оставлять. В палату прошёл Рубинштейн, и все остальные врачи повернулись к нему.       — Вениамин Самуилович, вы уверены, что это хорошая идея? — Анна, которая тоже была здесь, смотрела с большим сомнением. — Вдруг это навредит ему? Мы же никогда не использовали это лекарство.       — Вот и используем, — ответил психиатр, подходя к кровати, — Надо же как-то лечить нашего сложного пациента.       Серёжа испуганно смотрел на него, потому что в данный момент был точно уверен, что это был реальный мир, а не игра его воображения. Птица стоял в сторонке, с интересом смотря на происходящее. Потом он оказался рядом, садясь у изголовья кровати и запуская пальцы в рыжие волосы, которые отросли уже до плеч.       — Не бойся, тебя всего лишь опять будут кормить какими-то лекарствами, — двойник кровожадно улыбнулся, — Знали бы они, что это ничуть не помогает. Ты всё так же продолжаешь сходить с ума. И не сможешь вылечиться, потому что я тебе не дам. Я всегда буду с тобой, не переживай. Я тебя не оставлю, приятель. Веришь мне?       Ещё не так давно у Серёжи сразу началась бы истерика, но сейчас он был слишком измучен, чтобы пытаться вырываться и дальше или кричать, поэтому просто с трудом повернул голову, чтобы мутным взглядом посмотреть на своих мучителей. Птица до сих пор сидел рядом, с довольной усмешкой наблюдая, как Анна набирает в шприц какой-то препарат из маленькой стеклянной баночки. Он так и продолжал поглаживать Разумовского по голове, чуть задевая перьями.       — Вениамин Самуилович, всё готово, — сказала Самойлова, чувствуя, как её рука чуть-чуть дрожит, — Можно начинать.       — Отлично, — кивнул Рубинштейн, — Приступай, Аннушка. Пришло время вылечить его.       Девушка постаралась успокоиться. Это был самый обычный укол. Она же такие уже сто раз делала. Серёжа не двигался, потому что не мог и не хотел. Птица что-то продолжал шептать ему на ухо, почти касаясь его губами, но Сергей не слушал. В последнее время вообще было очень сложно думать, когда он пил таблетки или терпел многочисленные уколы. Мысли каждый раз путались, но злобный двойник, к сожалению, от этого никуда не пропадал, а как будто становился только сильнее. Он уже иногда мог захватывать его тело, запирая Серёжу в его собственной голове, а тот ничего не мог с этим сделать, пытаясь вырваться, но быстро теряя надежду и затихая, чтобы покорно дождаться, когда Птица уступит место ему. Внезапно Разумовский ощутил, как что-то происходит. Это было что-то очень странное, но ему стало плохо, а это значило, что он, скорее всего, потеряет сознание. В принципе, его догадка была верной, так как буквально через минуту вокруг резко потемнело.       — У него резкое повышение давления! — крикнула одна из медсестёр, а остальные врачи сразу же засуетились.       — Какого чёрта?! — разозлился Рубинштейн. — В чём дело?!       — Кажется… Кажется, я… — Самойлова выронила шприц, — Я ошиблась с дозой… Боже, что я натворила…       — Откачайте его! — психиатр небрежно отпихнул Анну.       — Пульс падает! — всё та же медсестра металась по всей палате вместе с другими, пока они готовили специальное оборудование.       — Он нужен нам живым, — сквозь зубы процедил Рубинштейн, — Сделайте всё, что можете!       Анна в шоке смотрела на то, как Серёже пытались помочь и не могла даже с места сдвинуться, потому что понимала, что впервые так сильно напортачила. А если она случайно убила его этим? Её же посадят! Внезапно из этого состояния транса её вывел оглушительный звук сигнализации. Все сразу же бросили своё занятие, насторожившись, но психиатр зло посмотрел на них, приказным тоном сказав:       — Продолжайте. Немедленно.       Пока на неё не обращали внимания, Самойлова выскользнула из палаты, надеясь, что так у неё как-нибудь получится поскорее уйти из этой ужасной больницы.       Охранники лечебницы побежали в дальнее крыло, куда кто-то смог проникнуть, взорвав стену. Они как-то проглядели момент, когда неизвестные установили там динамит, но ситуация была очень опасной, поэтому вся охрана отправилась туда. Тем временем, вторая группа напавших ворвалась через главный вход, который теперь никак не охранялся. Врачи и медсёстры кричали, бросая пациентов и пытаясь спасти собственные жизни, хотя люди в масках не стремились никого убить, просто угрожая оружием и заставляя их лечь на пол. Они были похожи на очень опытных наёмников, которые не в первый раз проводили подобный рейд. Двое из них остались в главном холле больницы, чтобы караулить тот персонал, который не успел сбежать. Ещё двое мужчин побежали вперёд, отталкивая всех, кто встречался им на пути. В любой момент могли вернуться охранники, поэтому им стоило поспешить, чтобы не попасть под дождь из пуль.       В палате, где был Разумовский, царила настоящая паника, потому что до неё доносились громкие крики и они слышали несколько выстрелов, которые, вероятно, были предупреждением. Рубинштейн со злостью глядел на то, как несколько врачей возятся с Серёжей, а потом попятился и бросился прочь, поняв, что своя жизнь была дороже жизни какого-то психа, который ещё и умер, судя по всему. Медсестра, до этого принимавшая самое активное участие в спасении Сергея, заметила, что начальник поспешил убраться, поэтому тоже незамедлительно оставила свою работу, торопясь убежать и спрятаться. Две оставшиеся девушки и парень в нерешительности застыли, но крики снаружи усилились, поэтому они в последний раз сделали ему искусственное дыхание и тоже пулей вылетели из палаты, наплевав на него и бросив. Некоторые пациенты, которые до этого были довольно спокойными и тихо сидели в комнате отдыха, сейчас взбунтовались и начали нападать на медперсонал, из-за чего наступила полная неразбериха.       Два наёмника наконец-то достигли конца коридора, где находились камеры особо опасных больных и тех, за кем требовался специальный уход. Один из них, мужчина с русыми волосами, кивнул, оставшись сторожить эту часть здания, а второй, темноволосый, побежал дальше, через несколько минут достигнув того, зачем сюда и пришёл.       Он медленно прошёл в открытую палату, а затем автомат выпал из его рук. Стянув с лица маску, Олег покачал головой, на дрожащий ногах подходя к кровати и падая перед ней на колени. Он неверяще смотрел на Серёжу, который не подавал признаков жизни. Волков расстегнул ремни и бережно взял его ледяную руку, прижимая её к своей щеке и не сдерживая слёз, которые подступили к глазам. Много лет он считал, что позволять себе плакать могли только омеги, но никак не сильные и гордые альфы, однако сейчас удержаться было невозможно.       — Нет…       Олег снова помотал головой, потому что не хотел в это верить. Он уткнулся лбом в его грудь, переходя на самые настоящие рыдания.       — Прости меня… — прошептал Волков, — Умоляю, прости… Я был таким идиотом, когда не слушал тебя. Это я во всём виноват… Я знаю, что не заслужил твоего прощения и не могу поверить, что опоздал… Я совершил огромную ошибку. Это я должен был страдать, а не ты. Я люблю тебя, Серёж, люблю всем сердцем… Я причинил тебе столько боли…       Он сжал его холодную ладонь, которую так и не отпустил. Олег лишился единственного человека, у которого получилось завоевать его любовь, а теперь тот был мёртв по его вине. И Волков не знал, как сможет жить с этим дальше. Если бы только он пришёл чуть-чуть раньше… Получилось бы спасти его. Конечно, наёмник понимал, что Серёжа вряд ли вообще захотел бы видеть его, но он не мог не помочь ему после всего, что натворил. Разумовский прикрыл его, в прямом смысле отдав за него собственную жизнь, хотя не должен был делать этого. Ему следовало рассказать полиции правду. Олег поднял свою чуть трясущуюся руку и отогнул край белой рубашки Сергея, посмотрев на его прилично округлившийся живот, после чего снова отвернулся. Он потерял не только любовь всей жизни, но ещё и родного ребёнка. Волков долго не решался, но потом всё же сдал анализы, чтобы успокоиться и убедиться, что у него не могло быть детей. Какого же было его удивление, когда он узнал, что шансы просто были очень маленькие. Возможно, не с любым партнёром, но он не был бесплоден. К сожалению, тогда было уже слишком поздно.       — Кэп, надо уходить! — в дверях неожиданно возник тот самый русый наёмник. — Наши сдерживают охранников, но скоро сюда может нагрянуть армия! Нельзя находиться тут ещё дольше!       Олег как будто не услышал его, потому что всё внимание было нацелено только на Серёжу, которого он ласково поглаживал по щеке, стараясь запомнить все черты его лица, с которыми теперь точно придётся попрощаться.       — Ты меня вообще слышишь?! — мужчина нервничал, прислушиваясь к выстрелам у главного холла. — Кэп! Валим, пока сами здесь не померли! Нас слишком мало, мы не сможем сдерживать охрану долго!       Волков медленно кивнул, показывая, что понимает это. Он не мог подвергать опасности ещё и своих людей, которые пришли сюда за ним, зная, что это место являлось важным и серьёзным объектом, с которого, если не повезёт, уйдут не все. Олег встал, а потом наклонился, чтобы взять Серёжу на руки, перед этим убрав все оставшиеся ремни.       — Я тебя здесь не оставлю, — шепнул он, прижимая хрупкое тело Разумовского к себе, — Больше нет…       Он уже собирался уйти, когда вдруг почувствовал что-то необычное. Наёмник нервно смотрел на него, не понимая, почему лидер застыл. У Олега вырвался какой-то непонятный вздох, когда он понял, что Сергей дышит ему в шею. Совсем слабо, почти незаметно, но дышит. Он был жив. Его ещё можно было спасти. Больше Волков не тормозил и бегом направился к выходу, по пути успевая поднять свой автомат и натянуть на лицо маску. Они опять бежали по коридору, хотя в этот пришлось замедлиться, потому что Олег боялся случайно навредить Серёже и периодически останавливался, чтобы перехватить его и не уронить. В одном месте они пролетели мимо тела какой-то темноволосой медсестры лет двадцати пяти. Видимо, она упала и стукнулась головой. Забавно, что она стала новой Аннушкой, которая тоже разлила масло, но уже себе под ноги, поскользнувшись на нём, когда осталась работать здесь.       Волков крикнул своим наёмникам отступать. Снаружи к ним уже спускался вертолёт, поэтому оставалось только поскорее убраться отсюда. Олег на секунду остановился, а затем чуть спустил маску и улыбнулся, поцеловал Разумовского в лоб.       — Теперь всё будет хорошо, Серёж. Я спасу тебя. И обещаю, что больше не брошу и не сделаю больно.       Лопасти вертолёта закрутились, и через несколько минут он поднялся в воздух, оставляя Чумной форт, Рубинштейна и остальных врачей позади и превращая их в страшное воспоминание.