Записки под диктовку

      Мне не спится. Кажется, сложно придумать более банальную беду для человека в моем положении, чем бессонница... Однако же сознание того, насколько это предсказуемо, не делает страдания легче. Может быть, кто-то может сказать, что неспособность заснуть в час ночи после потрясения, — не такая уж мучительная проблема, что я не должен жаловаться на подобное? Что ж, сил спорить с любителями осуждать у меня нет.       Руки болят. Повелитель перевязал мне раны и дал обезболивающее, пока мы летели сюда, но оно, кажется, уже не действует... Пока это тупая ноющая боль, которую легко терпеть, когда она коротка, но в течение нескольких часов она постепенно сводит с ума. Что будет дальше? Чувствую, к утру я снова буду сожалеть о том, что остался в живых. Что ж, это я тоже испытываю не впервые... Честно говоря, я даже несколько раз пытался покончить с собой по разным причинам. Это было до того, как я встретил Шива...       Да. Снова Шив Палпатин, черт возьми. Я не могу перестать о нем думать. Я помню его двадцатилетним юношей с длинными рыжими кудрями... Как же меня поразил тогда контраст этих волос, что больше напоминали языки пламени, с ясными голубыми глазами прозрачнее всех озер Набу, его родной планеты! (На Серенно вода во всех водоемах ледяная и темная — от ртутной до иссиня-черной... Набу всегда поражала меня этими прозрачными светлыми озерами и яркими красками.) Внешность этого молодого человека была на самом деле далека от идеальной: при своем довольно высоком росте он был неимоверно худ, хотя и хорошо сложен, да и черты его не отличались совершенством пропорций — чего стоит один большой крючковатый нос! И подкупало в нем именно его несовершенство, которое в другом, вероятно, оттолкнуло бы. Как художник я восторгаюсь тем, что кто-нибудь назвал бы изъяном. Помню, как много раз я рисовал это особенное лицо и с натуры, и по памяти... Этот юноша считал себя некрасивым, однако его до такой степени не трогало мнение окружающих о его внешности, что каждый его недостаток превращался в достоинство: непропорциональные черты и хрупкая фигурка лишь подчеркивали его волевой характер.       Может быть, меня можно заподозреть и в том, что я влюбился в Шива... Что ж, не буду отрицать: вопреки ожиданиям большинства людей, знакомых со мной лишь по отрывкам из моих речей, я человек широких взглядов. Для меня нет ничего зазорного в любви к юноше... И в какой же момент все пошло не так? Когда внимательный и вежливый мальчик превратился в того, кто спит сейчас за стеной, — в холодного расчеливого ситха, что готов был убить человека, которого до этого называл незаменимым и ценным? Когда я зашел в своем уважении к его целеустремленности и особенным жизненным убеждениям так далеко, что слепо пошел за ним? Как я превратился в его покорного приспешника?       Впрочем, не буду отрицать: мне и самому нравилось подчиняться ему. Он был мудрым наставником, хотя и требовательным, и под его руководством я достиг невероятного могущества... Но какой толк во всем этом сейчас, когда я лежу совершенно беспомощный в своей постели и боюсь лишний раз шевельнуться, чтобы не потревожить покалеченные руки?! Он манипулировал мной, злоупотребил своей властью, едва не убил меня!..       Да кого я обманываю? У меня не получается сейчас разозлиться на Шива. Все мои чувства притуплены, тело ощущается так, будто оно набито ватой, зрение затуманено, мысли путаются и тянутся бесконечно медленно... Должно быть, у меня жар. Шив, привыкший к теплому мягкому климату Набу, наверняка приказал получше протопить комнаты, но, думаю, при такой температуре, какую ощущаю сейчас я, даже ему было бы жарко. Кажется, я скоро начну бредить... Или уже начинаю? В любом случае, пока я вижу будто сквозь дым тусклый экран датапада где-то у большого окна, скрытого тяжелой бархатной шторой цвета самой тьмы, и слышу свой голос — слабый, словно потускневший... Я знаю, что вокруг меня нет больше ничего. Пока я отдаю себе отчет в этом, я хоть немного собой владею. Я не сойду с ума... По крайней мере я на это надеюсь. Пожалуй, одних бинтов, каждую ниточку которых я ощущаю сейчас на своих обожженных обрубках, хватит, чтобы медленно привести меня к настоящему безумию. А уж комок мыслей, каждая из которых вьется вокруг одного-единственного существа — Шива Палпатина, — уж точно завершит мое падение на самое дно...       Сейчас я буду благодарен за любую эмоцию, но, как ни пытаюсь, не могу пробудить в себе ничего. Я совершенно пуст. У меня нет ничего, кроме тупой боли, слабого света и собственного голоса: злиться ни на Шива, ни на себя, ни на мир не получается, плакать тоже никак не удается — кажется, я уже выплакал все, что было, — любые смешные истории вместо улыбки вызывают лишь болезненную пародию на смех... Абсолютное опустошение! Я и впрямь лишен сердца. У меня есть только голова, сдавленная снаружи чертовой мигренью, а изнутри распираемая спутанными мыслями, воспоминаниями и глупейшими мечтами... Может быть, зря я не лишился ее?       Как же тяжело... Не больно, не горько, а просто тяжело. Надо просто слушать свой голос, пока не впаду в забытье... А глаза лучше закрыть: свет только раздражает и сбивает. Кроме того... не нужны глаза, чтобы видеть. Я это говорил... Я даже помню, когда. Но мне не хочется вспоминать сейчас жизнь, которую я любил и которую погубил по требованию Шива... Надо просто закончить запись и говорить в пустоту, чтобы не заметить, как теряю сознание...