Записки под диктовку

      Спать вечно все же невозможно; провалившись в забытье, я снова открыл глаза, когда за окном было уже светлее... Впрочем, день сегодня далеко не солнечный: там либо дождь, либо туман. Я никогда не понимал тех, кому погода могла испортить настроение, и уж тем более безразлична она мне... Однако же я собрал остатки сил и приподнялся, чтобы окликнуть перешедшего в спящий режим дроида. — Ты слышишь меня? — я в очередной раз поразился тому, насколько хриплым и тихим стал мой прежде громовой голос. — Да, сэр? — глупая пародия на интонации рассмешила бы меня, не будь я совершенно пуст. — Подойди к окну и подними шторы.       Это было первое подобие разговора за последние сутки: до этого я лишь диктовал дроиду эти записи, и у меня теперь даже нет возможности перечитать их — нечем перелистывать страницы на сенсорном экране. Пожалуй, это к лучшему: у меня слишком крепкая память на впечатления, и мысли, с которыми я уже распрощался, могут вернуться при чтении знакомых слов.       На удивление я сейчас совсем не думаю о Шиве... Более того, я будто бы начал его... забывать? Нет, это слово тут не подходит. Он полностью стерся из моих мыслей, но в памяти сейчас он, возможно, ярче, чем когда-либо... Однако и об этом я лучше подумаю позже: я так устал от мыслей о нем, что это вызывает почти физическое отторжение. Меня сейчас захватывает другое, и я не могу сказать, что это намного приятнее, чем пытаться хоть немного предсказать дальнейшее развитие событий.       Сейчас я не властен ни над своими мыслями, ни над своими чувствами, и меня попросту несет этот неконтролируемый поток... Где я окажусь завтра, через неделю, через месяц (если только я доживу до этого)? Хотел бы я знать ответ. К сожалению, я не могу предсказать даже ход собственных мыслей... Может быть, сейчас неопределенность даже к лучшему? Как знать...       В данный же момент меня захватили воспоминания о детстве. Как бы мне хотелось, чтобы они были радостными! Ведь были же светлые моменты... Почему же на ум приходят только темный чулан, розги, постоянный страх наказания, попытки все сделать идеально, заранее обреченные на провал, и ненавистное лицо прекрасной женщины? Моя мать была настоящей красавицей; за всю свою жизнь я не встретил ни одной равной ей. Тут можно было бы сказать, что внешность часто бывает обманчива, но это так избито... К тому же госпожа не была хрупкой барышней. Напротив, она была высока и довольно крепка, а уж ее силе позавидовали бы и многие мужчины. Она однажды в приступе гнева подняла большую каменную вазу и бросила ее на пол, да так, что та разбилась вдребезги... Многие ли смогли бы хотя бы просто оторвать предмет подобной массы от пола? Я, признаться, сомневаюсь в том, что мне бы это удалось без помощи Силы. Не удивлюсь, если моя мать была необученным одаренным: она была слишком сильна для обыкновенного человека. Помимо крепкого тела и точеных правильных черт природа наградила ее умом и хитростью... О, во всем, что касалось политических интриг и манипуляций она, пожалуй, могла бы потягаться с самим Шивом! Никто не мог так очаровать, увлечь за собой и заставить себе подчиняться, не применив ни одной прямой угрозы, как она.       Если коротко, то многие мечтали бы о союзнике вроде моей матери. К сожалению, врагам она показывала другую сторону этой совершенной на первый взгляд медали. Она была изощренно жестока, холодна и безжалостна, насмешлива, подозрительна до паранойи, эгоистична, самовлюбленна... И, кроме всего прочего, она, будучи холодной и рассудительной во всем, что касалось важных решений, не умела в личной жизни подчинять свои чувства логике. Из четверых своих детей она именно меня по до сих пор неясным мне причинам выбрала козлом отпущения. Мои сестры получали за любые проступки (коих, впрочем, было немного) разве что мягкое наставление, брату изредка доставалось — мне же не прощали ни единого прегрешения; я не помню ни одного случая, чтобы меня в течение хотя бы недели ни разу не секли, не оставляли без обеда и не запирали в темном чулане на несколько часов... Почти все мое детство состояло из наказаний и усердной учебы, и именно это я вспоминаю теперь.       Комната, в которой я теперь лежу, когда-то была спальней моей матери, и на этой резной кровати она умерла в возрасте тридцати семи лет... Может быть, дело в этом? Я очень живо помню, как резко выделялись ее алебастрово-бледные руки на фоне алого пикейного покрывала. Это не напугало меня — скорее я испытал большое облегчение. Никто в нашей семье особенно не горевал по ней... Что если меня теперь преследует ее разозленный столь грубым прощанием призрак? Нет, это, конечно же, глупости. Я просто шучу сам с собой, чтобы не сойти с ума от скуки и тупой боли, которая, разумеется, не ушла.       Мне не хотелось бы сейчас вспоминать о матери, но я по крайней мере не думаю ни о своем не особенно завидном будущем, ни о безвыходном нынешнем положении... Да и мысли о Шиве (для меня он всегда будет именно Шивом, как бы он ни менялся), приобрели сейчас иной ход: я невольно сравниваю две ярких личности, двух тонких политиков и манипуляторов, двух людей, что разными путями подчиняли меня своей воле, лишая контроля над своей жизнью... Пожалуй, Шив нравится мне больше: он по крайней мере не находится во власти собственных прихотей и не проявляет такого ханжества; он нарушает множество принципов общественной морали, но хотя бы не пытается скрыть это под маской благочестия; он стремится к власти и идет к ней, не тратя слишком много времени на мелочи.       А стоит ли того мое отвлечение? Я снова пришел к мыслям о своем повелителе, только уже к другим... Может быть, мне сейчас просто по какой-то причине необходимо думать о нем, о его личности, его мотивах?..       Эта запись утомила меня. Пожалуй, мне лучше завершить ее и продолжить свое путешествие по потоку собственных мыслей, над которым я не имею никакой власти. Может быть, я приду к чему-нибудь...