Короли одиночества

Дазай прятался в каком-то подвале заброшенного здания. Хоть атаки эсперов на него и не работали, перед обыкновенной бомбежкой он был бессилен. Последние лет семь Япония была погружена в полнейший хаос. Война, что начал Фукучи Очи, унесла за собой не один миллион жизней. Как же Дазай жалел, что Мори тогда выкупил его из «Мерсо» обратно в мафию. В тюрьме ему бы не светило сидение в окопах и прятки в подвалах. Конечно, Дазай мог бы все исправить, с его-то мозгами, однако когда он вернулся, спасать было уже нечего. Эти воспоминания он уже сжег вместе со всеми бинтами, которые носил несколько лет назад. Вот Дазай стоит в аэропорту, а на большом экране вещают две главные новости: Япония закрывает авиасообщение с другими странами, а восемь членов детективного агентства приговариваются к смерти. Дазай молча бросается вперед и пытается что-то исправить. Но он не успевает. Да, он попадает на введение инъекций, однако он уже ничего не может изменить. Он видит, как идут к смерти все его коллеги. Он видит каждый шаг, каждое нервное сглатывание, каждый вздох. Гордо, первым в объятья забвения отдается Фукудзава. Лидер явно хотел приободрить и повести за собой остальных. Однако это не помогло. Обычно смелая и сильная Акико дрожит и плачет. Куникида и Рампо хотят её поддержать, однако им всем нельзя даже двинутся с места. Девушка буквально захлебывается слезами. Ее будто сломали, разбили на миллионы микроскопических осколков. Она выглядит жалко. Кека молча, безжизненно смотрит лишь на Ацуши: ее взгляд полностью лишен эмоций, и она пытается что-то найти в других, желто-фиолетовых глазах. Ацуши, как загнанное в угол животное, смотрит по сторонам, отказываясь принимать, что они сейчас умрут. Миядзава молчит. Он будто бы моментально повзрослел на десять лет, и пытается поддержать всех хотя бы своим спокойным видом. Танизаки навзрыд плачет, что он сожалеет о том, что Наоми придется провести всю жизнь в тюрьме. Дазай сглатывает и впервые за долгое время начинает плакать. Доппо был вторым, кто принял смерть. Также гордо, как и директор, но обрубленные руки постоянно подрагивали. Перед тем, как он смыкает глаза, по правой щеке скупо скатывается слеза. Потом Рампо. Детектив выглядел как маленький ребенок. Маленький ребенок, которого ждала ужасная участь. Йосано неожиданно потускнела, когда Рампо закрыл глаза. Она уже молча пошла вперед. Танизаки плакал. Миядзава улыбался. Кека молилась. Ацуши до последнего смотрел вперед и верил, что это все неправда. Он не хотел умирать. Инъекцию ему вводили ни раз и ни два. Регенерация тигра делала свое. В итоге Ацуши сам сдался, когда увидел, как выносят тела товарищей. По губам читались последние слова: «Пусть все это будет сном…» А Дазай сидел и молчал. Он ничего не мог поделать. Но дальше — только хуже. Мафия продержалась не долго. Вампиризм проник в самое сердце организации. А все планы Дазая и Огая оказались бесполезными: как бы они не пытались выползти из той ямы, все было уже давно предрешено. Знал бы Дазай, как он привязался к Акутагаве до того, как его труп сжигали на его глазах. Тела вампиров нельзя было оставлять просто так, ведь эти твари все равно продолжали кусать людей, даже если у них не было ног, а кишки вываливались наружу. Когда началась война, остатки Портовой мафии неожиданно встали на сторону правительства. Однако «Смерть небожителей» пустили корни слишком глубоко. Поэтому на одной из самых важных стратегических операций, где участвовали бывшие члены мафии, в том числе и дуэт двойной тьмы, пуля прилетела им прямо из тыла. Итог — Огай, Кое и Чуя мертвы. А Дазай жив. Осаму поджал колени. В подвале было тихо. Очень тихо. В последние годы Дазай отбросил попытки суицида. Потому что его окутал необъятный страх не просто боли — смерти. После того, как на его глазах умерли все сотрудники агентства, а также мафия, он смог, к сожалению, познать всю глубину человеческих чувств. Почему-то когда он натягивал петлю на шею, такого чувства не возникало, даже когда умирал Одасаку, не было того, что Дазай испытывал видя одну смерть за другой. Последний взгляд Ацуши, горящий труп Рюноске и его сестры, и умирающий после использования Порчи у него на руках Чуя. То, чего он не мог найти всю жизнь, оказывается всегда было рядом. Вся его человечность заключалась в людях, которые были вокруг него. Последние слова Чуи были на удивление теплыми и спокойными. Он лишь попросил, чтобы его могилу навестили после войны. Коротышка сжимал, хватался одной рукой за Дазая, а другой рукой крепко сжимал ладонь Кое. Дазай всегда знал, что Чуя также, как и он сам, надевал маску жестокости и важности. Дазай прекрасно знал, что на самом деле Накахара был ребенком, который боялся один оставаться в темноте, не умел контролировать свои эмоции и цеплялся за каждого, давая разбивать свое сердце тысячи раз. Они с Кое держали этого ребенка, перед тем, как тот погрузился во мрак. Озаки, к сожалению, так и не смогла выполнить последнюю волю Чуи. Стоило ему сомкнуть в последний раз глаза, как в затылок Кое прилетела пуля. Дазай того даже не услышал. Он просто пустыми глазами смотрел на бездыханное тело. Теперь не было даже этого придурка. Там больше не было звезд. В тот день Дазай получил два пулевых ранения и попал в плен. Неважно что было до и что было было после. После смерти последних близких ему людей, Дазай стал бояться смерти. Он не хотел жить, но смерть казалась ему в разы страшнее. Поэтому, он, как настоящий слабак, просто продолжил существовать. А война не кончалась. Все становилось все хуже и хуже. Толпа вампиров, армия и террористы беспорядочно уничтожали друг друга. На улицу Дазай не выходил уже с неделю. Лицо покрылось неопрятной щетиной, а непослушные волосы теперь были коротко обрублены. По другому гигиену не получалось соблюдать… Дазай сидел в полном мраке и тишине. Страх окутал все его существование. Впалый живот почти приклеился к позвоночнику, тонкие губы постоянно подрагивали. Он не был уверен, что когда либо сможет вернутся к обычной жизни. Даже не так. Он был уверен, что не сможет. Вдруг наверху послышались шаги. Они были тяжелыми, и сопровождались странным шумом. Будто что-то тащили. Дазай только и успел вытащить пистолет, как дверь в его убежище распахнулась. На пороге стоял высокий темный силуэт, который держал какого-то человека на плече. — Положи тело и подними руки, — приказным тоном сказал Дазай. Фигура опустила стонущего человека на землю и подняла руки. Дазай осторожно зажег лампу. Тусклые лучи осветили лицо гостя. Федор Достоевский. А на полу лежал, почти без сознания и одной руки, Николай Гоголь. Дазай вздохнул. А затем быстро направил пистолет на лежащее тело, но не выстрелил. Достоевский кинулся и накрыл собой товарища, так как выбить пистолет он бы просто не успел. Дазай впервые увидел испуганного Федора. Он крепко вжал в себя Николая и нашептывал какие-то успокаивающие слова, повторяя, что все будет хорошо. Дазай опустил пистолет. Перед ним был более не тот Федор Достоевский, которого он знал. Перед ним не было и следа от черствого манипулятора. Перед ним сидел слабый, неспособный в текущей ситуации ни на что, человек. Вздохнув, Осаму потушил лампу и подошел к Достоевскому. Как-видимо, его другу оставалось доживать считанные часы, так как выглядел он совсем как нежилец. Достоевский хватался за Гоголя как за последнюю надежду. Как же Дазаю хотелось прикончить раненого на глазах у Федора. Дазай выхватил у врага тело и положил его на койку. Осаму быстро перемотал кровоточащую конечность и промыл все водой. Достоевский был настолько обессилен, что даже не сдвинулся с места. Все началось с того момента, когда Федор и Николай отбились от Очи. Да, обычно их охраняли ищейки, которые довольно быстро поменяли сторону. Все-таки они души не чаяли в своем лидере. А потом Достоевский расслабился. За годы сотрудничества он стал доверять тому, кто погубил весь мир. Это было неудивительно — в первые годы войны он и вовсе купался в роскоше и богатстве. Все было настолько стабильно, что Достоевский совсем потерял хватку. Кто бы знал, что их с Гоголем так подставят. Война сильно изменила Достоевского. А может это просто возраст. Он уже не был тем юнцом, который искал смысл жизни и театральных конфликтов. Он перестал увлекаться религией и философией, а одержимость убийствами и наказаниями грешников и вовсе ушла. Все-таки в двадцать ты еще ищешь острых ощущений, а в двадцать семь тебе уже хочется постоянства. Только вот война — это про изменения. Изменения роковые, которые меняют людей бесповоротно и навсегда. Да, Достоевский был когда-то на пьедестале, но время беспощадно столкнуло его оттуда. Сейчас он просто лежит и молча плачет перед своим врагом, в руках которого крепко сжаты жизни Коли и его самого. Дазай оставил Гоголя и обратился к Достоевскому:  — Когда его ранили? — сухо, безэмоционально спросил Дазай. — Часов шесть назад. Это не вампиры… — Это я вижу, что не вампиры, — огрызнулся Дазай. — С вампиризмом вы бы шесть часов назад продолжили бы спокойно ходить по городу и не прятались по подвалам. В помещении пахло затухло, а с прибытием гостей в воздухе разлился острый запах крови и грязи. Достоевский уселся около Гоголя и нервно схватился за оставшуюся руку друга. — С каких пор Демон волнуется о ком-то? — презрительно, будто перед ним было какой-то неразумное существо, усмехнулся Дазай. — Где тот холодный одинокий гений, который губит миры? Достоевский вздрогнул. Позади него возвышалось что-то, что вселяло страх, абсолютно животный ужас. Дазай стал противоположностью себя прошлого: короткая кофта обнажала вдоль и поперек изрезанные руки, грубая щетина обрамляла острые скулы, глаза светились первобытной тьмой. — Кто бы говорил, — прохрипел Достоевский. Дазай нахмурился. А может все-таки пристрелить неугодных гостей? Хотя его запасы агрессии и адреналина иссекали, поэтому безудержная ненависть к собеседнику сменялась уже привычной апатией. Дазай потрогал горящий лоб лежачего и вынес вполне логичный вывод: — Ему осталось не долго. Выпрямившись, Достоевский необыкновенно человечно посмотрел на старого друга. Пусть Гоголь всегда и был слегка повернут на странных идеях, он был рядом. Почему же Достоевский только сейчас начинает ценить это? Почему же раньше он так любил это напускную загадочность и неприкосновенность? Почему он никогда не отвечал на нормальные человеческие отношения как обычный, адекватный человек? А ведь он мог не боятся, что Гоголя прижмут к стенке из-за него: Коля всегда был довольно авторитетен и силен, чтобы противостоять злоумышленникам. Еще час Достоевский не отходил от постели. Просто молча смотрел на друга, иногда говоря какие-то невразумительные подбадривания. Дазай все это время наблюдал за врагами (хотя может быть, сейчас они ему уже и не враги). Их надо было выпроводить. Во-первых, потому что это все могло быть ловушкой. Во-вторых, Дазай бы не выдержал, если бы кто-нибудь на его глазах снова скончался. В итоге, Осаму начал рыться в ящиках. Он очень не хотел давать лекарств пришельцам, так как антибиотиков у него было не много, но жалость все же взяла вверх. Когда он протянул таблетки Достоевскому, тот судорожно их схватил и хотел закричать, что же Дазай не дал их сразу, но в мрачной комнате, режущим слух, истеричным голосом было сказано лишь «спасибо». Оказался ли Гоголь везунчиком, трудно было сказать, но температура после приема лекарств стала спадать довольно стремительно. Когда в очередной раз Достоевский потрогал лоб друга, он облегченно вздохнул. — Выйдем, — на этот раз спокойно, сказал Дазай. Мужчины вышли на лестничную площадку. Оба не стремились смотреть друг другу в глаза. — Рассказывай обстановку, а от твоих слов будет зависеть, полетите ли вы отсюда со своим дружком сейчас, или после восхода солнца, — сухо сказал Дазай. Достоевский собрался, и рассказал всю правду. Раскрыл все тузы, что еще оставались у него в потрепанных рукавах. Ведь все бы не имело значения, если бы полумертвого Гоголя сейчас бы вместе с безоружным Достоевским выкинули на улицу. А Дазай перед ним выглядел более, чем опасным. Дазай же почему-то испытывал вину за каждое сказанное врагом слово. Его переполняло мерзкое, липкое ощущение, что если бы семь лет назад он не допустил бы ошибок, то даже эти подонки дожили бы свою жизнь в спокойствии. Каждый вздрог в голосе собеседника ломал его, каждое быстрое промаргивание, каждый непроизвольный взмах трясущимися руками. Демон перед ним превратился в жалкую тростинку, что с треском гнулась под гнетом войны. Федор замолчал. Еще пару слов, и он расплачется. Дазай подождал секунду, хлопнул Достоевского по плечу и сказал, что они еще поборются за жизнь Гоголя. Достоевский на мгновение забыл, как дышать, а потом поспешно последовал за Дазаем. Уже в одежде Дазая, Достоевский спал у постели с Гоголем. Дазай устало чистил запылившийся пистолет и молча поглядывал на Достоевского. Нет, разум Осаму отказывался принимать, что этот одинокий волк, а скорее крыса, может вот так сидеть и выхаживать кого-то. Хотя если бы сейчас у него самого кто-то остался, он бы поступил точно также. Но у него не было никого. В его жизни остался лишь он сам. Дазай поджал губы и слегка напрягся. Перед глазами пронеслись смазанные, нечеткие лица. Дазай зажмурился: не для того, чтобы развеять виденья, а чтобы увидеть эти самые лица четче. Однако… все было как в тумане. Дазай вновь взглянул на Достоевского, спящего около холодного тела. Они и вправду всегда были похожи.