Короли одиночества

Достоевский проснулся в пустой комнате. На секунду забыл, где находится. Встав с постели, он посмотрел на себя: на нем была другая одежда. Тут память прояснилась; мужчина судорожно вскочил и пошел искать Колю. Стоило ему выйти на лестничную площадку, как тот увидел Дазая. Рядом с ним лежал труп Гоголя. — Помогай выносить труп. Его надо сжечь, чтобы его никто не превратил в вампира, — сухо сказал Дазай. Тело было тяжелым, не сколько в физическом плане, сколько в моральном. Каждый шаг с трупом друга на плечах отдавался в сердце Федора длинным белым пропуском. Нелегкое осознание того, что теперь никто в этом мире не знает его, что теперь он остался совершенно один, погружало Достоевского в такие пучины отчаянья, что смерть теперь уже не казалась страшной. Однако в отличии от вчерашнего дня он не показывал ничего на своем лице. Уж кому, а Дазаю он не покажет ничего. Этому скверному типу предназначено гореть в аду наравне с Фукути. «Ведь если бы он дал лекарства сразу, все бы обошлось!» — навязывал себе короткую идею Достоевский. Врал, безбожно врал себе, но взваливать вину только на себя не хотел. Пусть, хотя бы в его голове, в смерти Гоголя будет виноват кто-то еще. Даже если это он сам притащил его в «Смерть небожителей», даже если это он сам заставил его остаться с ним, а не уйти в самом начале и избежать такой судьбы, пусть кто-то здесь будет виноват. Поэтому, как только Достоевский объявил для себя врагом Дазая, было решено, что он больше не услышит от него ни слова. Знал бы тогда Федор, что Дазай рыдал и плакал, когда в последний раз прощупывал пульс незнакомого ему человека, будто все эти годы он не разу видел трупы людей, будто смерть приключилась с ним первый раз. Он буквально разрывал себя изнутри за смерть некого Николая Гоголя, приспешника Демона, что смог разрушить его жизнь меньше, чем за год. Дазай не мог просто заставить себя разбудить Достоевского. Ему казалось, что если он не вынесет труп, то мертвый Николай утянет его за собой. Знал бы Федор, каких усилий стоило Дазаю не поймать паническую атаку перед ним и поддерживать достойное лицо рядом с погибшим. Сжигали Гоголя в узком, темном переходе, чтобы дым был не так сильно заметен. Сжигали его в сумраке, за час до восхода солнца. Дышать было тяжело — дым заливался в легкие; глаза болели от яркого пламени. Дазай поглядывал на Федора. Скрывать эмоции террористу удавалось предельно плохо. Его руки буквально тряслись, а коленки подрагивали. В Дазае же смешались два острых чувства: панический страх смерти и сладкое удовлетворение от страданий бывшего врага. Хотя в искренности действий и поведения Достоевского он и сейчас сомневался. Когда дело было завершено, и на дне большой бочки, где часом раньше пребывало тело Коли, остался лишь пепел, мужчины вопросительно взглянули друг на друга. А что ж теперь? Следует ли им разойтись тут? И вообще, можно ли так просто отпускать друг друга? Пистолет все еще лежал за поясницей, и Дазай долго думал, не лучшим ли вариантом будет перетерпеть припадок и убить Достоевского. Поправив старый плащ, Дазай что-то невнятно сказал. Достоевский посмотрел на Дазая, хмурым взглядом давая понять, что он ничего не услышал. На улице уже начинало светать. — Тебе нужен прах? Хоронить будешь? — повторил Дазай. — Буду, — неуверенно сглотнул Достоевский. Дазай достал подготовленную жестяную коробку и протянул ее. Достоевский собрал все, и мужчины вновь уставились друг на друга. Дазай кивнул. Они встали и пошли вперед. В квартале, где жил Дазай, было довольно пусто. Вампиры забегали сюда редко, также, как и люди. А все потому, что все здесь было разграблено до такой степени, что никто и не хотел тратить время на исследования местности. Строить же что-то новое было не в моде — уже лет так семь. Кладбище было практически полностью перерыто, но Дазай продолжал вести Достоевского вглубь парка. Когда они завернули за очередной поворот, Дазай указал на небольшой, поросший кустарником участок парка. Он был будто накрыт куполом из тусклых, сухих веток. Дазай коснулся одной из веток, нагнулся и пополз внутрь, ожидая Достоевского. — Здесь не будут грабить и разорять могилы, по крайней мере, пока тут не наступят спокойные времена и специально обученные люди не расчистят эти поросли, — пояснил Дазай. — Знаешь, чья была способность? — спросил Достоевский, вовсе не ожидая ответа. — Вроде это был парнишка из Гильдии*. — спокойно сказал Дазай. — Стейнбек? Прорвался в Японию, чтобы забрать тела сослуживцев, но время поджимало и он просто похоронил их тут. — Откуда ты все это знаешь? — Я отдал ему свой автомобиль взамен на несколько могильных мест тут, — развел руками Дазай. Под куполом из колючих веток было около двадцати могил. Достоевский прижал импровизированную урну к себе и пошел вперед. Дазай уже стоял около пустого надгробия. — Вообще, это мое место, но пока оно не понадобилось, — вздохнул Дазай. Пальцы Достоевского сжали коробку еще сильнее. Рядом стояла красивая плита, на которой было изящно выгравировано: «Накахара Чуя, 19**-20**». Достоевский помнил это имя. Неужели, это тот самый повелитель гравитации, с кем работал Дазай до вступления в Вооружённое Детективное Агенство? Почему он не мог вспомнить доклада о смерти такого сильного эспера? Хотя дата на могиле говорила, что он должен был это знать уже пять лет. В это время Дазай достал лопату, что была спрятана за одним из сплетений веток. Кинул взгляд на спутника, который молча читал имена на надгробиях, и подумал, как же это невежественно выглядело со стороны: ведь это он должен был бы выкапывать могилу своему дружку. Наградив Достоевского взглядом с трехкратными проклятиями, Дазай, предварительно сняв плащ и повернувшись спиной к могиле Чуи, начал рыть небольшое углубление. Тут-то у Достоевского и проснулась совесть: — Давай лопату, — сказал Федор. Аккуратно поставив прах на землю, Федор начал копать. Нехватка мышц от праздно-офисного образа жизни быстро отдалась болью в руках. Мужчина никогда не отличался сильным телосложением, а из-за стратегической работы и вовсе забросил себя. Поэтому каждый удар лопаты о землю давался Достоевскому все тяжелее, и тяжелее. Дазай молча сел с обратной стороны могилы Чуи, и тихо поглядывал на Федора. Когда передышки между подходами участились, Дазай стремительно встал и перехватил лопату у Достоевского. — Иди отдохни, девчонка, — усмехнулся Дазай и оттолкнул Достоевского. — Если ты от перенапряжения тут свалишься, я тебя обратно не буду вытаскивать. А без меня ты через эти терни не пройдешь. Мужчина был зверски зол на Дазая. Какого черта этот человек считает, что он, Достоевский, не способен вырыть могилу своему другу? Но тут Федор осознал, в каком же жалком положении он находится. Начиная с того, где он был сейчас: он не может обратиться к кому-либо, убежать из Японии — Достоевский не может ничего. Сейчас у него даже нет своей одежды. Единственный человек, который помогает ему — Дазай Осаму — последний человек на планете, которому можно верить. Поэтому Достоевский просто продолжил молчать и наблюдать, как спутник жилистыми руками закапывает урну с прахом Гоголя. — Извините, но надгробия не будет, — попытался отшутиться Дазай, на что в ответ лишь получил жесткий, полный презрения взгляд. Поправив волосы, Осаму ухмыльнулся. Было так непривычно видеть подавленного Достоевского: ведь семь лет назад этот человек только и делал вид, что он вылез из самой преисподни, и никто, и ничего в этой жизни его не расстроит. Отложив лопату, Дазай взял плащ с могилы Накахары и обвел взглядом это странное кладбище. Из его знакомых тут покоились лишь Кое и Чуя, так как он смог сохранить их тела. О ребятах из агентства он даже вспоминать не хотел: слишком болезненная была для него та казнь, а Огай был единственным, чья смерть вызвала в Осаму легкое облегчение. Кто-кто, а этот человек не заслуживал тихого упокоения под землей — слишком много жизней переломал последний босс портовой мафии. Удивительно было лишь то, что рядом с его товарищами, если таковыми их можно было назвать, теперь лежал некий Гоголь, приспешник главного врага Дазая. Выдвинулись обратно в убежище Дазая мужчины уже в сумерках, так как это было оптимальным временем, чтобы прятаться от всех враждебных группировок. На улице было свежо, но иногда чувствовался узнаваемый запах гари и жареного мяса: это армия сжигала вампиров, которые, в свою очередь, тоже не брезговали выкидывать в костры солдат. — Достоевский-кун, есть ли способ остановить это все? Не тебе ли знать, где находится книга? — спросил на подходе Дазай. — Конечно, правда боюсь, что моих сил в одиночку не хватит на грабеж, — вздохнул Достоевский. — Неужели у тебя нет союзников? — удивился Дазай. — Не уж то у великого Демона-Федора нет отходных путей? — Неужели Дазай Осаму настолько ослаб, что не может спокойно передвигаться днем и ночью по городу и даже нормально побриться? Осаму нахмурился, но промолчал. Мужчины спустились в подвал. Тут и произошла первая странная выходка Дазая. Как только измотанный Достоевский хотел отдохнуть, хозяин подвала молниеносно схватил Достоевского и толкнул его в какой-то чулан. Произошло все настолько быстро, что последний не успел и глазом моргнуть. В тоже мгновенье замок щёлкнул. За дверцей слышались возмущенные крики: «Выпусти меня, иначе…». В самом же деле никакого «иначе» быть не могло: Достоевский не имел на данный момент никаких связей с остальным миром; в свою очередь, никто во внешнем мире не собирался заниматься его пропусками. Через час дверь открыли. Достоевский уже мирно подрёмывал, однако как только свет упал на него, он тут же поднялся. Прямо в лицо Федора были брошены чистые вещи. — Пока вода горячая — мойся, — сказал Дазай. Достоевский кивнул — не дурак, ясно что в баню тут каждый день ходить было бы проблематично. Он вышел из кладовки и взглянул на Дазая. Он стоял в свободных штанах и футболке-безрукавки. Щеки и подбородок были гладко выбриты. Темные мокрые волосы слегка завивались. — Аж помолодел, — съязвил Достоевский. — Пристрелю, — безэмоционально сказал Дазай. Достоевский поднялся на первый этаж в ближайшую квартиру. В туалете стояла небольшая ванна, наполненная слегка теплой чистой водой. По ней и не скажешь, что Дазай тут мылся… Достоевский огляделся и тут же нашел странный, неприемлемый для здравого смысла ответ: рядом, в душевой кабинке стоял почти пустой таз с водой. Было очевидно, что Дазай сам только вытерся и не залезал в ванну. Неужели в воде для Достоевского была приготовлена отрава? Или же Дазай хочет расправиться с ним прямо в ванной, чтобы было меньше убирать? Достоевский смотрел на теплую воду. После рытья могилы плечи сильно затекли, и теплая вода могла бы помочь снять напряжение. Несколько дней брождения по городу без передышек и остановок подталкивали Федора окунуться с головой в ванну, однако тут явно была какая-то подстава. Поэтому он молча стоял и смотрел на тихую водную гладь. — Вода остынет, Демон, — раздался голос за спиной Достоевского. — От тебя так несет, что в воде отмокать час надо. И надо бы что-то сделать с этими патлами, — Осаму легонько коснулся кончиков темных волос. — У нас тут нет салона красоты, чтобы за такими волосами ухаживать. Вечно полуприкрытые глаза Федора уставились на Осаму в поиске ответа на вопрос: почему ему, человеку который уничтожил весь мир Дазая, уделяют столько внимания? Почему? Почему его все еще не прикончили при первом же появлении? Достоевский молча пытался найти эти ответы в чужом лице. — Тебе два раза повторить нужно? — спросил Дазай. Тут Достоевского осенило. Что-то не так было с самим Дазаем. Он будто боялся взять оружие в руки. Раны, что были видны на некогда забинтованных участках кожи, явно были не первой свежести. Достоевский с уверенностью мог бы сказать, что каждому рубцу года три, не меньше. Что же стало с бывшим мафиози? Почему он так размяк? Достоевский опустил голову и потянул кофту вверх. Дазай тактично удалился, оставив Федора наедине со своими мыслями. Тот же думал о том, не убить ли ему Дазая и не забрать ли его оружие. В программу минимума входило найти слабые места Осаму. Так Достоевский бы повысил свои шансы на выживание и возвращение в организацию. В конце концов, было еще не ясно, кто выкинул и пытался атаковать их с Гоголем, а также у Федора давно созрел план, как вернуть прежнее влияние. Но стоило Федору расслабиться, как в ванную ворвался Дазай. — С севера доносились крики. Нам лучше спрятаться в подвале. Думаю, это силовики с вампирами столкнулись, если они начнут проверять дома, лучше быть внизу. — Почему? Ведь ты никак не защищался, когда… мы… пришли сюда. Из подвала нелегко уйти. — С эсперами мне лучше воевать в замкнутом пространстве, чтобы было легче их коснуться, а ты, как видимо, хочешь, чтобы вампиры тебя покусали не только за шею, — хмыкнул Дазай, обведя глазами сидящего в ванной Достоевского. — Одевайся и бегом вниз. Последний безнадежно вздохнул и поднялся. Вода быстро стекала по тонким ногам, а мокрые волосы казались еще длиннее, чем обычно. Бледность Достоевского поражала даже Дазая: у него точно была какая-то болезнь. Задержав взгляд на выпирающем позвоночнике, буквально на секунду, Осаму постарался побыстрее удалиться в подвал. Натянув одежду на мокрое, слегка опухшее тело, Достоевский спустился к Дазаю. В подвале казалось, было не так душно, как обычно. Однако так было, пока Достоевский не встретился взглядом с Осаму: тот посмотрел на него с явным посылом «не-беси-меня-еще-больше» и продолжил листать какие-то старые газеты. Федор не хотел сдаваться на полпути, и пытался дальше завязать разговор: ему нужно было раскусить Осаму и найти рычаг давления, чего бы это не стоило. Но Дазай упорно игнорировал все редкие вбросы на ту или иную острую тему. Ему не нравилось, как старые повадки просыпались в Достоевском. Потихоньку старый демон-Федор продолжал проявлятся в разбитом и повзрослевшем мужчине, однако и собеседник был не лыком шит. После долгих попыток узнать, что приключилось с Дазаем за эти годы, Осаму наконец соизволил заговорить. — Сделай что-нибудь с волосами. Завяжи их, что-ли… — посмотрев в глаза, спрятанные за челкой, сказал Дазай. — Если после моих замечаний ты решил побриться, это не значит, что я буду делать, что ты захочешь, — отрезал Достоевский. Но длинные пальцы Дазая уже грубо схватили сырые волосы Федора и собрали их в небрежный хвост. Достав непонятно откуда взявшимся кусок бечевки, Дазай быстро завязал их в узел. Достоевский тут же выскочил из хватки врага. — Зачем ты это делаешь? Запутаются еще! — возмутился Достоевский. Обычно он мог показывать эмоции только перед Колей, однако в этот раз он не выдержал. Достоевский не любил, когда его личное пространство нарушали. — Знаешь, а без шапки тебе лучше! — подколол того Дазай и вновь продолжил игнорить Достоевского… Прошло несколько дней. Мужчины погрязли в рутине выживания постапокалиптического города. Оба все больше хотели предложить сотрудничество, но оба навязывали себе мысли о том, что второй ответит с агрессией и откажется. Но тем временем оба незаметно друг для друга стали привыкать существовать вместе, будто бы вражда между ними стала тускнеть и исчезать, как выцветшие чернила.