Долгожданное однажды

— Что за…? — обычно у Леви не было проблем с тем, чтобы подобрать слова даже в самой сложной ситуации. А уж для описания состояния шока, в котором он в данный момент пребывал, у него и вовсе был в запасе десяток отменных нецензурных выражений. Но сейчас, когда он держал в руках небольшой тетрадный листок, на котором аккуратным почерком были выведены лишившие его самообладания строки, даже самого забористого мата оказалось недостаточно. Леви отчаянно прикладывал привычно холодную ладонь к внезапно покрасневшим горящим щекам, а глаза снова и снова перечитывали волнующие, малопонятные слова, укрепляя сперва показавшееся невероятным предположение — ему посвятили стихи. Лишившись света, запертый во тьме, Блуждал я, изводясь от вечной муки, Но вот однажды ты явился мне И протянул спасительные руки. С тобой одним исчез в мгновенье мрак, Тобой одним дышу — не кислородом. И пусть в твоих глазах я лишь дурак, Которого ты встретил мимоходом. Холодный взгляд твой сжег меня до тла, Но я восстановлюсь в одно мгновенье, Как только промелькнет в нем тень тепла И ты подаришь мне прикосновенье. Подпись присутствовала, но даже без нее Леви не усомнился бы ни на секунду в авторстве чертового новенького. Во-первых, никто другой попросту не осмелился бы проникнуть в его спальню и притронуться к его постели, на которой им была найдена записка. А во-вторых, все те две недели, что Смит находился в приюте, его откровенный ненасытный взгляд Леви ощущал на себе почти физически, стоило им оказаться в одном помещении. Душевая, столовая, общий зал, в конце концов, даже школьные коридоры и кабинеты, поскольку Эрвин был его ровесником и его определили в тот же класс, — нигде Аккерману не было покоя, пара небесно-голубых глаз преследовала его повсеместно. При этом попыток с ним заговорить или как-то сблизиться Смит не предпринимал. И тут вдруг — любовная записка. Хотя Леви даже не был уверен, что понял смысл полученного им послания. Литература никогда не была его коньком, да и поэзия раздражала его тем, что в ней все вечно усложняют, придумывают идиотские сравнения и не говорят прямо того, что имеют в виду. Вчитываясь сейчас в стихотворение Эрвина, он тоже лишь смутно улавливал суть — в начале тот определенно говорил о том, как Леви помог ему в драке с Найлом, но потом все скатывалось в нечто сумбурное и оторванное от реальности. Что еще за «дышу тобой», как можно сжечь взглядом и, самое главное, что Смит от него хочет, чего добивается? Подарить прикосновение — это он про секс, что ли? Тогда почему так сразу и не сказать? Для Леви это не было бы проблемой. Но из записки вовсе не следовало приглашение к физической близости. Так что, черт побери, все это значило? Аккерман с раздражением смял бумажку в кулаке и хотел было выбросить ее, а о произошедшем забыть, как о нелепом недоразумении. Но строки все звучали в его голове, их плавный ритм волновал и сладко отдавался в груди, в словах была какая-то неуловимая прелесть и таинственная нега. Покачав головой, он расправил скомканный листок и, пробежав по нему глазами еще раз, убрал под подушку, решив все же постараться игнорировать его существование.

* * *

Яростно хлопнув тяжелой массивной дверью, Леви влетел в пустую библиотеку, в бешенстве повторяя про себя «Сука, сука, сука». Он с силой пнул стоявший рядом стол так, что тот отлетел на несколько метров и врезался в стену. Широким шагом подошел к окну и бессильно опустил плечи, уставившись в мутное стекло. Когда машина, в которую только что сел Фарлан, тронулась, Леви закрыл глаза и отчаянно ударил кулаком по подоконнику, отчего оконные стекла с легким звоном задрожали. Аккерман тихо застонал, больше от злости на себя самого и свою неадекватную реакцию, чем от боли или, тем более, от обиды на друга. Черч все сделал правильно. Он и так за эти полгода отказал трем семьям, проявившим к нему интерес, но не решившимся удочерить и Иззи тоже. И вот сейчас, когда нашлись люди, готовые забрать их обоих, он, естественно, согласился. Это было верное решение. Так же, как и отказ предупредить Леви заранее о том, что он вскоре покинет приют. Сказать в последний момент, по сути, уже прощаясь, было лучшим выходом. Аккерман только хлопнул его по плечу и с улыбкой пожелал удачи, а потом рванул по лестнице наверх, зная, что в библиотеку никогда никто не заглядывает, там можно побыть наедине с собой и хоть в голос проораться от оглушительной боли и от ненависти к себе за то, что сблизился с другим человеком, зная, что его неизбежно придется потерять. — Сука! — сдавленно вскрикнул он, закрывая лицо руками и изо всех сил сдерживая стыдные неуместные слезы. — Леви? — прозвучало за его спиной, и на его плечо легла широкая теплая ладонь. Он вскинулся и отпрянул от прикосновения, будто от хлесткого удара. Развернулся и увидел перед собой чертового Эрвина Смита с выражением тревоги и участия на лице. — Ты переживаешь оттого, что твоего друга усыновили? — мягко спросил он, не обращая внимания на ярость во взгляде Аккермана и его напряженную позу. — Ты какого хрена здесь делаешь, новенький? — угрожающе тихо спросил тот, уже готовый наброситься на Смита и отделать по-серьезному, не то, что слабак Док, — Шпионишь за мной, псих? — Вовсе нет, — поднял широкие брови Эрвин, нервно складывая руки на груди и делая шаг назад, — Это библиотека, и я в ней читаю. — Думаешь, я поверю в эту херню? — Ну, это правда, так что надеюсь на твое благоразумие. Я не хотел застать тебя врасплох, обидеть или смутить, — проговорил он осторожно, повернувшись к окну и показывая Леви свой идеальный четкий профиль. Рукой он провел по уложенным волосам, сиявшим в лучах заходящего солнца. Его движения были очень естественными и, вместе с тем, безумно изящными. Леви не мог оторвать от него глаз и чувствовал, как перестает злиться, — Тебе, наверное, очень тяжело сейчас. Если станет одиноко, хочу, чтоб ты знал — я рядом, — тот перевел теплый чувственный взгляд с улицы на лицо Леви и шагнул вперед, протягивая к нему руку. Это мгновенно привело Аккермана в себя. Он резким движением отбросил руку Смита. — Пошел нахуй, ясно? Еще раз до меня доебешься, я тебя забью до смерти, — с отвращением и злобой выплюнул он и, стараясь как можно скорее забыть выражение страдания и тоски на лице Эрвина, вылетел из библиотеки. Успокоившись, Леви решил, что больше не будет обращать внимания на бередящие душу взгляды Смита и уж тем более никогда не сблизится ни с ним, ни с кем-либо другим, потому что утрата близкого человека — ситуация, знакомая ему слишком хорошо и причиняющая настолько сильную боль — больше никогда не должна повториться. Прошла неделя, и вот он опять сидел на своей постели с новым листком в руках, такой же взволнованный, смущенный и покрасневший, как и в первый раз. Читал посвященные ему строки, беззвучно шевеля губами, и, черт возьми, нелепо улыбался, потому что, каким бы странным и непонятным не было происходящее, красиво выведенные откровенные слова наполняли все его существо неведомым прежде трепетом. Я мечтаю, чтоб сталь твоих глаз Вновь и вновь разрывала мне душу. Я готов умирать каждый раз — Это жизни бессмысленной лучше. Раствориться в волос твоих тьме И замерзнуть в снегу твоей кожи Разреши, мой единственный, мне, Только это теперь мне поможет. Только это подарит покой, И тогда перестанет мне сниться, Как ласкаю дрожащей рукой Я и шею твою, и ключицы. Твои плечи и руки, и грудь, Твое хрупкое бледное тело… Можешь вновь ты меня оттолкнуть, Но желаю тебя я всецело. Можешь грубостью ранить опять, Мое сердце заставив разбиться, Я смогу его снова собрать И в тебя как впервые влюбиться. Перечитав эти строки несколько раз, он улыбнулся еще шире, потому что подумал, что наконец понял, чего от него хочет Смит. Безусловно, тот выбрал дико несовременный и даже немного пугающий способ выражения своего интереса, но вторая часть стихотворения не оставляла сомнений. «Твою мать, да это же про еблю!» с облегчением выдохнул Леви. На смутные непонятные образы вроде стали глаз, тьмы волос и снега кожи, так же, как и на признание в любви, звучавшее в последней строке, он предпочел не обращать внимания, поскольку разгадал, чего от него ждал Смит, а значит, знал, как от него, в конце концов, отделаться. Эрвин красивый, чистый, привлекательный — потрахаться с ним наверняка будет очень приятно, а главное, исчезнет это невыносимое напряжение последних недель, непонятная тревога и саднящая боль в груди, терзавшая Леви с тех пор, как он встретил Смита. Решение было найдено, и сейчас он с облегчением спрятал второе стихотворение под подушку, твердо намереваясь завтра же договориться с новеньким и прекратить мучительную нелепую игру, которую тот затеял.