Долгожданное однажды

Вот уже больше часа они сидели совсем близко друг к другу за небольшим столом, усеянным учебниками и тетрадями, и Эрвин в очередной раз повторял какую-то нудную унылую теорему, а Леви смотрел, как шевелятся его губы, и не понимал ни слова. — Ты меня совсем не слушаешь, — нахмурившись, сказал Смит, — Понимаю, ты устал, но если не запомнишь это правило, не сможешь решить ни одной задачи в завтрашнем тесте. — Хорошо, — севшим голосом откликнулся Леви. — Чего хорошо-то? Ну-ка повтори сам, — потребовал недовольный Эрвин, и Аккерману пришлось заглянуть в учебник и прочитать все такую же непонятную теорему, — Так и не разобрался? — обреченно спросил он. Леви кивнул и, не отрывая от него взгляда, закрыл учебник, — Плохой из меня учитель математики, — вздохнул Эрвин. — Зато хороший учитель литературы, — томно проговорил Леви и многозначительно улыбнулся, — Я бы с куда большим усердием занялся сейчас изучением твоих стихов. — Боюсь, это не входит в школьную программу, — смутился Эрвин, — Но я пишу кое-что новое для тебя и надеюсь в ближайшее время закончить. — Кончай скорее, — прошептал Леви и положил руку на запястье Смита, поймав учащенное сердцебиение и погладив пульсирующие венки игривым движением пальцев. Придвинулся ближе, не сводя глаз с чужих манящих губ. — Леви, это все не на самом деле, да? — неожиданно спросил Эрвин, резко поднимаясь с места, — Тебе, очевидно, не нужна моя помощь с уроками. Ты вообще не прислушиваешься к тому, что я говорю. И не только касательно геометрии — те личные моменты, которыми я делюсь с тобой, тебе тоже не интересны. Делаешь вид, что тебе не наплевать на меня, только чтобы мы переспали? — Нет, — едва слышно ответил Аккерман, досадуя, что недооценил проницательность новенького и не смог сдержаться, уступив охватившему его желанию. — Тогда постарайся вникнуть в материал. И не отвлекайся, — вернувшись на место так же внезапно, как и вставал буквально минуту назад, сказал Смит и продолжил терпеливые объяснения. Леви слушал и, к своему удивлению, даже начинал улавливать суть. — Спасибо, — не поднимая глаз на Эрвина, сказал он в конце, когда все задачи были решены, — Извини, если обидел тебя, — и, не дав тому времени на ответ, быстро собрал учебники и вышел за дверь. Клокотавшую в груди злобу он упорно определял, как исключительно досаду на несговорчивость чертового Смита и на собственное нетерпение. Он слишком торопился — только вчера получил первый отказ и решил действовать мягче, а уже сегодня снова готов был наброситься на новичка, забыв о своем плане. Надо было немедленно брать себя в руки и сдерживаться до тех пор, пока Эрвин не поверит в его искренность. Худшее, что можно было сделать сейчас, когда желание обладать им стало практически маниакальным, это отпугнуть его своей поспешной горячностью. Так что Леви решил планомерно и последовательно выстраивать с долбанным Смитом подобие доверительных дружеских отношений, которые ему самому были абсолютно неинтересны, но никак иначе успокоить и приручить принципиального засранца не представлялось возможным. Вот только на следующий день оказалось, что решение в сложившейся ситуации было не за ним. Эрвин начал избегать его — в столовой вернулся на свое место, в школу шел отдельно, в классе даже не смотрел в его сторону, а после занятий и вовсе куда-то исчезал. Сперва такое поведение Смита попросту взбесило Леви — какого черта новичок мешает реализации его плана, почему шарахается от него, как от прокаженного, и что, в конце концов, Аккерман сделал не так? Какого хрена в своих стихах Эрвин пишет о том, как грезит их близостью, а в реальности, стоит Леви лишь коснуться его руки и двусмысленно пошутить, как он отталкивает его сам? Не находя на свои вопросы ни одного внятного ответа, Леви мучался от неизвестности, раздражения и неудовлетворенного желания, но спустя какое-то время даже нашел в таком исходе плюсы. Во-первых, даже притворная дружба со Смитом могла выйти из-под контроля, и он мог бы привязаться. Во-вторых, тот явно был со странностями, и черт его знает, чем бы обернулись эти их «отношения». Наконец, Эрвин не проведет здесь и полугода — золотого мальчика заберут предельно быстро, он явно идеальный кандидат на усыновление. В отличие от Леви. Так что по прошествии пары недель Аккерман почти справился с последствиями всей этой глупой нелепицы. Только в груди иногда что-то ныло, скреблось и болезненно ворочалось маленьким раненным зверьком. Ну и трахаться больше ни с кем не хотелось. И если первое ощущение он еще был способен игнорировать, то второе изменение не могло остаться незамеченным. За это время несколько человек в его школе, с которыми у него случались связи время от времени, предлагали ему секс, но он упорно отказывал, чем вызывал у них недоумение. Его даже пару раз спрашивали, не появился ли у него кто-то «особенный», и Леви возмущенно отвечал, что нет, конечно, ничего подобного. Но блядский «особенный» был, и он сам с отчаянием признавал это. Кроме Смита, не хотелось никого. Обыкновенная привычная ебля, ставшая вот уже пару лет как неотъемлемой частью его реальности, способом сбросить напряжение и укрепить уверенность в себе, вдруг потеряла свою привлекательность. Получить желаемое от Эрвина было, увы, невозможно, так что Леви оставалось только ждать, когда проклятого новичка заберут себе новые мамочка и папочка. Однако дождался он другого. Новой записки, черт ее дери. Спустя столько времени, прилагая все усилия к тому, чтобы не замечать факта существования Смита, будучи уверенным, что тот потерял к нему интерес, вновь обнаружить тетрадный листок на своей подушке. Зверек в груди заметался отчаянно, бешено, будто пытаясь разодрать грудную клетку и сбежать. Леви затаил дыхание и осторожно развернул записку, с опаской, словно лез рукой в капкан. Пробежал по строчкам глазами, уже традиционно покраснел, зажмурился и прошептал «Черт, черт, черт». В голове же звучали написанные Эрвином строки. Я хочу, чтоб в глазах моих ты бы увидел небо, В нем бы солнцем сияли мои золотые пряди, Чтобы знал ты всегда, любимый мой, где б я не был, Мое сердце с тобою и бьется тебя лишь ради. Я молюсь об одном, обращаясь к тебе, как к богу, Мне б к губам твоим тонким прильнуть, утоляя жажду, Мне б унять хоть на миг эту рвущую грудь тревогу, В стуке сердца родного услышать "люблю" однажды. Ничего не прошу, не ищу с тобой даже встречи, Ароматом волос твоих не наполняю душу, Не пытаюсь ладони свои тебе положить на плечи, Лишь пишу эти строки, чтоб все же ты их послушал. Лишь ночами томлюсь, утопая в бездонной боли, Лишь сгораю живьем в том огне, что унять не в силах, Лишь стираю с лица эти стыдные капли соли, Лишь люблю бесконечно тебя одного, мой милый. Признаться в том, что он ничего не понимает, было единственным способом не сойти с ума прямо сейчас. В этот раз Эрвин писал еще более откровенно, слова впивались в душу Леви острыми зубцами — новые, никогда прежде не направленные в его сторону слова. «Любимый», «милый», «люблю» — что это, блять, вообще такое? И какого хрена Смит так легко разбрасывается ими после долбанных двух недель полного игнора? Но самое, самое главное — почему они доводят Леви до грани безумия, пульсируют в его мозгу яркими болезненным вспышками и доставляют такое наслаждение? Аккерман вскакивает, шагает по комнате, читает снова, садится на постель, встает опять, не представляет, куда себя девать, не понимает, что происходит. Что с ним делает Эрвин и зачем. Ведь сначала Леви думал, что новенький — романтичный дурачок, запавший на него и готовый на все, потом — что тот странный старомодный парень, влюбленный, но робкий и нерешительный. В итоге он казался человеком, разочаровавшимся в предмете своего обожания и просто переставшим замечать Леви. И вот сейчас он пишет о любви, пишет так отчаянно, горячо и болезненно. Так что ему надо? «Тебя» — ответил Эрвин тогда. «Прильнуть к губам, услышать в стуке сердца «люблю» — отвечает сейчас в своих стихах. Но что это, черт побери, значит? Все, что Леви может дать, он предложил и получил отказ. Или же… Смиту на самом деле этого и не было нужно? Аккерман не был хорош в литературе, но он о таком слышал — поэтам нравится страдать, изливая душу на бумагу. Они могут влюбиться хоть в картину или статую и настрочить ей сотню жалостливых стишков. Черт, если Эрвин такой, то это все объясняло. Ему не нужен был Леви, просто зацепивший его внешне и выступавший в роли симпатичного куска мрамора, который Смит даже не хотел пигмалионить, достаточно было просто смотреть, страдать и писать. Мысль об этом оказалась спасительной — она моментально сняла с тела напряжение, уняла дрожь, охладила голову. Получивший заслуженный пинок зверек в груди Аккермана поскулил и забился поглубже, свернулся в клубок и затих. Все встало на свои места, все теперь было правильно — никакой неземной любви, никакого внезапного трепета, никаких ласковых слов для таких, как Леви. Он наконец успокоился и лег в постель. Наутро он встретил Смита в столовой. Какого-то черта тот сел рядом, почему-то молча, лишь глядя внимательно, неотрывно, выжидающе. Леви не смотрел в ответ, сосредоточенно жевал и не говорил ни слова. По дороге в школу заметил, как за ним идет Эрвин, в паре метров позади него, все такой же безмолвный и напряженный. Леви заставил себя просто идти вперед и не оглядываться. На занятиях не сводил глаз с доски, не пропускал ни одного слова учителя, хотя его голос и звучал в голове белым шумом, потому что взгляд Смита ощущался сейчас почти физически, пожирал его всего целиком, с ног до головы. Как назло, даже тренировки сегодня не было, и всю дорогу обратно он тоже шел под конвоем чертового новичка, который продолжал молчать и упорно следовать за ним. Оказавшись в приюте, Леви быстро шмыгнул в свою комнату и, зная, что соседи все равно еще на занятиях, повалился на кровать, глядя в потолок немигающим взглядом и ощущая абсолютную пустоту внутри. Дверь скрипнула. Он вскочил на ноги и уставился на вошедшего Эрвина. — Хочу знать, как тебе? — спросил тот, прислоняясь к двери спиной и поправляя растрепанную челку. — Никак, — холодно ответил Леви. — Почему? Тебе не понравилось? — Смит сплел пальцы рук в замок и пристально посмотрел в лицо Аккермана. — Нет, — твердо ответил тот. — Но предыдущие мои стихи ты назвал красивыми, — с волнением в голосе заявил Эрвин. — Предыдущим я верил, — с неожиданной для себя самого честностью ответил Леви и опустился на кровать, спрятав лицо в ладонях. На него накатила безумная усталость, хотелось просто закончить разговор, забыть все это наваждение и спокойно жить дальше. — Но в этот раз я даже более откровенен, чем прежде! — горячо возразил Смит. — Там сплошной пиздеж, Эрвин, — простонал Леви, не поднимая лица, — Если хочешь писать дальше — пиши. Но меня от своего творчества избавь и не притворяйся, что все это имеет ко мне хоть какое-то отношение. — Что ты имеешь в виду? Объясни мне, я не понимаю, о чем ты думаешь, — умоляюще проговорил Смит. — Думаю, ты хочешь найти себе повод для пиздостраданий, — резко бросил Леви, вставая и глядя Эрвину прямо в глаза жестким отчаянным взглядом. Если надо сказать все, что он думает — пусть. Он все выскажет, и это наконец закончится, — Давай начистоту, Смит. Ты встретил меня, я помог тебе однажды, внешне показался привлекательным, и ты вдохновился на пару любовных стишков. Я купился на ту чушь, что в них была, поверил, что ты меня хочешь. Предложил, ты не взял. Предложил снова, ты не взял опять и перестал со мной общаться. А потом ты вдруг пишешь мне про то, как ты меня любишь и мучаешься без возможности прикоснуться ко мне, поцеловать меня, быть со мной. Хотя эта сраная возможность есть, ты просто ею не пользуешься. И теперь ты спрашиваешь, как мне? Да какая нахуй разница, как мне, как я, кто я? Ты залип на мой образ и дрочишь на него, как больной. Ну, флаг тебе в руки, что сказать? Только к настоящему мне это не имеет никакого отношения, — Леви старался говорить спокойно, даже пренебрежительно, но его истинные чувства все равно пробились сквозь пелену напускной холодности. В его словах все же прозвучали и горечь, и обида, и упрек. Он с глубоким вздохом отвернулся, не в силах смотреть в лицо Эрвина, искаженное смятением и болью. — Леви, — осторожно позвал тот, сделав шаг навстречу, затем еще один, подойдя вплотную, — Ты не прав, я не лгу тебе. Да, я и сам не вполне понимаю свои чувства, мысли, поступки. Со мной такое впервые, и, наверное, мне действительно нравится та боль, которую причиняет моя тяга к тебе. Но отталкивал я тебя лишь от того, что хотел, чтобы ты чувствовал что-то ко мне. И сейчас я вижу, что небезразличен тебе, — его голос дрожал, он дышал шумно и глубоко, и, едва он умолк, Леви почувствовал на своих плечах теплые, нерешительно обнимающие его руки. Он уткнулся лицом в грудь Эрвина, обвил руками крепкую талию, прижался крепче, почувствовал ухом, щекой, виском, как бешено колотится его сердце. — Эрвин, — произнес он почти бессознательно, сам не зная, что хотел сказать. Ладони Смита поднялись с его плеч и обхватили лицо, запрокидывая его и разворачивая к себе. Леви было до ужаса страшно посмотреть сейчас в глаза Эрвину, но он сделал над собой усилие, почувствовав, как нежно его шею, скулы и линию челюсти поглаживают трепещущие горячие пальцы, и не отвел взгляд. В широко открытых голубых глазах читалось обожание и восторг, широкие брови Смита поднялись в почти жалобном изломе, на щеках играл румянец, влажные приоткрытые губы беззвучно шевелились, будто ища нужные слова. — Леви, я, — начал было он, но вдруг порывисто наклонился и прижался к его губам. Едва коснулся и замер, вздрогнув всем телом. Его руки медленно погладили скулы Леви, продвигаясь к вискам и обхватывая затылок. Пальцы, пройдясь по коротким волосам на загривке, зарылись в длинные пряди на макушке. Эрвин дышал громко, быстро и тяжело, а его губы неуверенно касались губ Леви. Тот судорожно вздохнул и осторожно поцеловал Смита, сначала едва ощутимо, а после — более настойчиво и страстно, обхватил руками его плечи и шею, заставляя нагнуться еще ниже, сам приподнялся и вытянулся, широко открывая рот, жадно облизывая чужие губы и проникая языком вглубь, тихо постанывая и не стесняясь чмокающих влажных звуков. Эрвин жмурился, стонал в ответ, отвечал на поцелуй неумело, но охотно и горячо, слегка покачивался — видимо, кружилась голова. Аккерман шагнул к кровати, увлекая его за собой, но тут в коридоре послышались шаги и звук разговора. Их объятия разжались, и они отпрянули друг от друга. Стояли и пытались отдышаться, ошалело озираясь по сторонам. Обоих слегка потряхивало. — Запри дверь, — хрипло шепнул Аккерман. Эрвин кивнул, дрожащими пальцами защелкнул замок и вновь заключил Леви в объятия, рухнув вместе с ним на узкую постель.