Долгожданное однажды

С тех пор, как Смит остался в комнате один, а Леви стал проводить у него почти каждую ночь, прошел уже месяц. Эрвин беспрестанно повторял, что это самое счастливое время в его жизни, а Аккерман каждый раз закатывал глаза, но они оба знали, что он думает точно так же. Их отношения явно перешли на новый уровень, и Леви не мог отрицать, что ему это безумно нравилось. Быть открытым и искренним, полностью доверять, получать удовольствие от таких простых вещей, как пожелания доброго утра и спокойной ночи — все это доставляло ему на ежедневной основе столько глубокой, целительной радости, что он уже почти перестал бояться боли от возможной потери. С каждым днем ему все труднее было молчать в ответ на искреннее «я люблю тебя» из уст Эрвина. И, что важнее, он видел в этом молчании все меньше смысла. Признаться, что он испытывает то же самое, было бы так логично и естественно, но что-то все же сдерживало его — смутное ощущение, что, если Смит услышит от него эти слова, то у Леви не будет путей к отступлению, он не сможет ни на что больше в своей жизни повлиять и станет всецело зависеть от Эрвина. Все эти опасения были абсолютно иррациональны, но все же крепко засели в его голове и отказывались покидать ее. В интимном плане им тоже стало как-то проще, Смит будто убедился в собственной компетентности и перестал постоянно пытаться что-то доказать в первую очередь самому себе. В конце концов, после всех экспериментов они честно признались, что лучше обычной постели ничего нет, и прекратили зажиматься по углам в поисках острых ощущений. Тогда они зажили спокойной, практически семейной (если бы Леви произнес это вслух, то, вероятно, упал бы замертво от неловкости) жизнью, хотя это и казалось странным и противоестественным для двух, черт возьми, подростков. В одну из ночей, когда они вернулись из душевой и забрались под одеяло, Эрвин посмотрел на Леви уже знакомым прищуренным взглядом, который тот определял для себя не иначе, как признак грядущего мозгоебства. — А знаешь, что у меня сегодня есть для тебя? — спросил Смит, пытаясь загадочно улыбнуться. — Твой рот и твой член, надеюсь — большего мне сейчас не надо, — откровенно ответил Леви и скрестил пальцы, чтобы тот просто кивнул и принялся за дело. Конечно же, его желание не сбылось. — Это само собой разумеется, все мое тело полностью твое, но я сейчас совершенно не об этом, — он сделал театральную паузу, от которой глаза Леви закатились так, что еще немного, и он мог бы ослепнуть, — Ты всегда в моих стихах о любви к тебе видишь один сплошной секс, и я решил написать для тебя нечто откровенно-эротическое. — Хм, неожиданно, — Аккерман даже немного оживился, чуть приподнявшись на локте, — Если ты написал порнушку в стихах, я бы не отказался ее послушать! — Эй, ну, это все-таки не зарифмованное описание полового акта, не завышай ожидания, будь так любезен, — немного стушевался Смит, понимая, что, возможно, презентация его стихотворения была слегка обманчивой. — Ты давай уже читай, а не мели языком почем зря, — не выдержал Леви, и Эрвин его послушался. — Между пропуском в рай и твоим поцелуем Я б без тени сомнения выбрал второе. Позови ты меня — все преграды минуя, Я в разверзшийся ад бы пошел за тобою. Мне иного блаженства отныне не надо, Только б в стонах твоих различать мое имя И шептать, что с тобою всегда буду рядом, И мешать мои тихие вздохи с твоими. Проникать в твое жаркое сильное тело, Сотрясаться синхронно от сладостной дрожи, Твоих губ приоткрытых касаться несмело И вдыхать аромат твоей шелковой кожи. Выгибаться, кричать, обнимать тебя крепче, Потемневший твой взгляд на себе ощущая, Пока ты мне царапаешь яростно плечи, Без остатка собою меня поглощая. А потом растворяться в твоих поцелуях, Когда нежность накроет меня с головою, Повторять без конца, что тебя лишь люблю я И хочу быть навеки единым с тобою. — Что ж, недостаточно порнушно, — скривился Леви, отбирая у надувшего губы Эрвина тетрадный листок. Прочел еще раз сам, довольно улыбнулся и добавил уже теплее, — Хорошо написал, чувственно. И заводит. — Тогда иди ко мне, — тотчас же откликнулся Смит и, как только Леви положил записку на прикроватную тумбу, сгреб его в охапку и повалил на спину, горячо целуя податливые губы и пальцами лаская нежные участки кожи за ушами. Прошелся языком по шее и груди, спускаясь к животу и дальше — к паху, но услышал протестующие стоны. — Хочу сам сегодня, разрешишь? — непривычно покорно спросил Леви. — Почему не хочешь, чтобы я? Тебе не нравится, я плохо делаю? — вмиг напрягся Эрвин, касаясь его члена языком и легко целуя. — Напротив, ты ведь опять не отпустишь, пока я не кончу, а я хочу сегодня по-другому. И еще твой член хочу, ты мой постоянно захватываешь, и у меня после этого уже не остается сил на тебя, — тут же объяснил Леви. Смит очень внимательно его выслушал и кивнул. Оба рассмеялись от того, как серьезно только что решался вопрос, чья сегодня очередь отсасывать. Спор был разрешен, и проигравшая сторона улеглась на спину, широко раскинув руки и ноги, отдаваясь на волю победителя. Аккерман сел верхом на бедра Эрвина и начал мучительно медленно зацеловывать его всего, начиная аж со лба, который обычно, понятно дело, не особо был задействован в любовных играх. — Ты хочешь, чтобы, когда твои губы дойдут до члена, я уже состарился и утратил потенцию? — не выдержал задыхающийся от неспешных ласк Смит. Казалось, прошла целая вечность, а Леви все не мог опуститься ниже сосков, уже немного покрасневших от укусов и посасывания. — Сам не знаю, что со мной, — тот поднял на него совершенно ошалелый взгляд, — Не могу пропустить ни миллиметра твоего тела, хочу запомнить тебя всего. — Я же рядом и всегда могу напомнить, если ты вдруг забудешь, — улыбнулся Эрвин, но Леви ничего не ответил, понимая, что не сможет выразить отчаянной безнадежной нежности, пробудившейся в нем сегодня. Он молча вернулся к своему занятию, оглаживая и целуя предоставленные в его распоряжение грудь и живот. Вопреки опасениям Смита, до его члена он добрался раньше, чем тот обмяк и потерял былую крепость. Леви заглотил его сразу так глубоко, как мог, заставив до этого томившегося от нетерпения Эрвина вскрикнуть и вцепиться в его волосы. Губы Леви плотно обхватывали крупный член, язык умело скользил по головке, движения были ритмичными, уверенными, непростительно быстро доводящими стонущего и извивающегося Эрвина до грани. Тот напрягся всем телом и дернул Леви за волосы, призывая отстраниться и кончая себе на живот с горловым громким стоном. Произошло это всего через несколько безумно коротких минут, особенно в сравнении с бесконечной прелюдией. — Поцелуй меня, — хрипло проговорил Аккерман, обтерев живот Эрвина и нависнув над ним на вытянутых руках. Тот едва пришел в себя, но послушался незамедлительно, перевернув Леви на спину и оказавшись сверху. Тот с глубоким вздохом закрыл глаза, обнимая его и прижимая к себе невыносимо трепетно и отчаянно. У Эрвина защемило в груди, он целовал покрасневшие, широко раскрытые губы так осторожно и бережно, словно за что-то извиняясь и о чем-то прося. Его широкие ладони утешающе скользили по влажному телу, в то время как его самого слегка потряхивало то ли от испытанного оргазма, то ли от непонятной тревоги, возникшей где-то на задворках сознания. — Леви, я… Я чувствую что-то непонятное, — прошептал он в отданные ему губы, вглядываясь в бледное лицо с плотно сомкнутыми веками, — Как будто это мой последний день на земле, как будто завтра война или конец света. Мне…мне страшно, любимый, — он обнял Аккермана крепче, и тот распахнул влажные потемневшие глаза. Без слов было понятно, что он тоже это чувствует. — Тогда люби меня сегодня, как в последний раз, пока мы оба еще живы, — шепнул он со всей горячностью, на которую был способен, и вовлек опешившего Эрвина в такой глубокий поцелуй, будто пытался поглотить его полностью, обвивая Смита руками и ногами, отчаянно вылизывая его рот. Тот словно пытался какое-то время противостоять этому сумасшествию, но предсказуемо сдался, не в силах бороться с собственным желанием. Не разрывая поцелуя, Эрвин нашарил рукой тюбик со смазкой, щедро поливая ею свои руки, которые тут же потянулись к с готовностью разведенным бедрам Леви, осторожно увлажняя промежность и расслабляя анус. Аккерман чутко отзывался на каждое движение, насаживаясь на массирующие его пальцы с тихими прерывистыми вздохами, пока не зашептал умоляюще «пожалуйста, возьми меня», чего не делал никогда, будучи в постели тихим и молчаливым. Эрвин послушался, входя осторожно и неспешно, придерживая ягодицы Леви разведенными и ласково целуя его шею. Задвигался внутри глубокими чувственными толчками, издавая низкие стоны и перемещая свои ладони с бедер на талию, сжимая ее сильными пальцами и насаживая выгнувшееся тело на себя. По лицу Леви он видел, как тому хорошо — он запрокинул голову, прикрывая глаза и хватая ртом воздух, царапая Эрвина за плечи, прямо как в его стихотворении. Смит брал его властно, но нежно, даже более бережно, чем обычно, все еще ощущая беспокойный трепет, смущавший их обоих. Его губы и язык не отрывались от бледной тонкой кожи на груди Леви, силясь ласкающими прикосновениями отогнать смутное предчувствие. «Переверни меня» попросил Леви на выдохе, и Смит тут же выполнил его просьбу, зная, чего конкретно тот сейчас хочет. Выйдя из него и положив на живот, Эрвин подогнул его колени, приподнимая раскрытый зад, надавил рукой на поясницу, прогибая сильнее, и взял снова, усиливая толчки и второй ладонью поворачивая голову Леви на бок, прислоняя щекой к подушке. По тому, как сосредоточено тот сдвинул брови и закусил губу, Эрвин понял, что делает все правильно, и задвигался быстрее, чувствуя, что и сам вот-вот кончит снова. Леви весь замер под ним, только его стиснутый кулак отрывисто проходился по члену, а прикушенная губа побелела. Он мелко задрожал и сдавленно застонал, изо всех сил сжимая вдалбливающийся в него член своими мышцами, отчего Эрвин кончил тоже, громко ахнув и ухватив его за волосы, заставляя запрокинуть голову. Не выходя из уже расслабившегося тела, он перевернулся на бок, обнимая Леви и прижимая к себе, как всегда нашептывая ему на ухо всевозможные нежности. Успокоившись, он с удовлетворением отметил, что ощущение приближающейся катастрофы схлынуло. — Я люблю тебя, Леви, — проговорил Смит еще более проникновенно, чем обычно. «Я тоже люблю тебя, Эрвин, тебя одного в целом свете, люблю всем сердцем, люблю до безумия, люблю бесконечно…» подумал тот, привычно для обоих промолчав в ответ. На следующий день было воскресенье. Накануне они собирались пойти погулять по городу, но зарядивший с самого утра дождь нарушил их планы. Спускаясь в столовую, они встретили Зика в компании Найла, отчего раздражение Леви только усилилось. «Вот уж действительно — мудак мудака видит издалека», подумал он с ядовитой ухмылкой. Тот факт, что Йегера даже не побили в качестве приветствия, до сих пор бесил его. Будто слыша его мысли, Зик с преувеличенным дружелюбием помахал ему рукой, сетуя на весь коридор, что ужасно соскучился по своему чудному соседу. После завтрака к Эрвину подошел Шадис и попросил зайти к нему. Тот немедленно кивнул, с явным беспокойством поднимаясь со своего места и говоря встревоженному Леви, что придет в его комнату, как только закончит. По тому, как нервно он зашагал за директором, Аккерман понял, что не должен пропустить этот разговор, и быстро последовал за ними, стараясь двигаться бесшумно и держаться на безопасном расстоянии. Шадис со Смитом скрылись за дверью кабинета, но она закрылась неплотно, так что Леви приник ухом к оставленной щели, вслушиваясь в их диалог. — Эрвин, ты ведь уже знаешь, о чем мы будем говорить, — судя по скрежету, опустившись на свой стул, начал директор. — Да, мистер Шадис. И хочу вам сразу сказать, что изучил устав этого учреждения, и в нем не содержится запрета на отказ от предложения об усыновлении. — Еще бы ты не изучил, — раздраженно отозвался тот, — Эрвин, бог с ними, с правилами. Подумай головой, пожалуйста. Ты совершаешь ошибку. Ни один наш воспитанник не получал столько предложений, сколько ты. Отказать пяти семьям, Смит, это уже напоминает какой-то вызов или протест. Очень глупый, должен сказать. — Это не так, — твердо ответил Эрвин, — Я не просто так говорю «нет». У меня есть всего одно условие, которое никто не может выполнить. — Аккерман? — устало спросил Шадис, — Черт, Эрвин, ну какая муха тебя укусила! Вместе вас никто не усыновит. Двоих детей вместо одного и так берут крайне редко, разве что, если это братья. Хотя, даже будь он твоим братом, его не взяли бы все равно. — Почему? — По целому ряду причин, Смит! Он сменил несколько детских домов, на его счету два побега и возврат в учреждение после трех недель в семье. — Почему его вернули? — Потому что прознали про его бандита-дядю, — пояснил Шадис, — Слышал про Кенни-жнеца? Да, того самого, что держит в своих руках всю местную преступность. Аккерман его племянник. И такое родство никому не нужно, сам понимаешь. Так что оставь эту идею. Ты хороший парень, и я знаю, что он помог тебе тогда в драке с Найлом, но это вовсе не обязывает тебя пытаться тащить его за собой в нормальную жизнь. У тебя все впереди, понимаешь, а Аккерман все равно в итоге закончит в тюрьме, по нему сразу видно. — Вы не правы, — в голосе Эрвина звучал гнев и возмущение, — Чьим бы родственником Леви ни был, он очень надежный и ответственный человек. Он хорошо учится, делает успехи в спорте, его поведение полностью вписывается в заданные рамки, и он может стать полноценным членом общества! — Ну-ну, ты чего так завелся, — осадил его Шадис, — Аккерман отстраненный, нелюдимый и грубый. Он не идет на контакт с другими людьми, а правила приюта соблюдает пока только потому, что здесь его кормят лучше, чем в детдоме или на улице. Как только он выпустится, то сразу же вернется к прежней жизни, в этом нет сомнений. Так что хватит о нем. Мы говорили о тебе. Ты хоть знаешь, какой человек хочет усыновить тебя на этот раз? Он очень богат, живет в столице и возглавляет собственную фирму. Он даст тебе такие возможности, которых ты достоин. У тебя будет все — лучшее образование, блестящие перспективы, шанс увидеть мир и реализовать свой потенциал. Довольно упираться, такие предложения не повторяют дважды. Соглашайся. — Нет. Если это действительно такой хороший человек, он прислушается ко мне и заберет не только меня, но и Леви. И он не пожалеет, я обещаю. С Леви нелегко, но он умеет быть и благодарным, и послушным. Он не доставит проблем, я ручаюсь за него. — Да твою мать, — вышел из себя директор, — Этот человек не возьмет его, и точка. Но возьмет тебя, потому что, хоть ты и бываешь упертым, но в остальном ты чертов идеальный ребенок. И достойным людям нужны такие дети, как ты. А не отбросы вроде Аккермана. — Нет, — сжав зубы, ответил Эрвин. — Твой потенциальный опекун будет ждать ответа до завтра. У тебя еще есть время подумать! — примирительно начал Шадис, но Леви не стал дожидаться окончания разговора и побежал к себе, понимая, что еще немного, и он выдаст себя, разревевшись в голос. Оказавшись в своей комнате, он зажмурился и стал лихорадочно соображать, что же делать. Эрвин любой ценой должен был согласиться на такое предложение, он и вправду был достоин лучшего, и то, как отчаянно он цеплялся за Леви, отказываясь от своего будущего, разрывало Аккерману сердце. Как его убедить, он не знал — слов и уговоров тот просто не слышал. Надо было оттолкнуть его, доказать, что Шадис прав, что Леви — отброс, тянущий Эрвина на дно. — Эй, у тебя припадок что ли, соседушка? — услышал он и открыл глаза, увидев перед собой лежащего на постели и затягивающегося сигаретой Йегера. — А? — переспросил Леви, еще не до конца придя в себя. — Спрашиваю, чего случилось с тобой, чудик, — пояснил Зик, закидывая ногу на ногу. Безумная идея тут же аварийной лампочкой загорелась в сознании Леви. — Ты говорил, что всегда готов? — не своим голосом спросил он, встречая удивленный взгляд Зика, — Давай сейчас. — Без проблем, — тут же откликнулся тот, выкидывая едва начатую сигарету в окно и вставая с кровати, — Поцеловать тебя, милый? — спросил он, нахально улыбаясь и подходя ближе. — Нахуй иди, — ответил Леви, приспуская брюки и вставая на четвереньки на свою постель, поворачиваясь лицом к двери. — Пойду лучше в жопу, — хохотнул тот, расстегивая ремень и устраиваясь сзади. — Презервативы и смазка в тумбочке. — Не люблю резинки, — возразил Зик. — Мне похуй, что ты там любишь. Быстро надел гандон, — прорычал Леви и по возне позади себя понял, что Йегер послушался. Почувствовав скользкие пальцы на своем анусе, он дернулся вперед и процедил сквозь зубы, — Готовить не надо. Просто смажь себя и вставляй. — Будет больно, — с сомнением отозвался Йегер. — Срать я на это хотел, — выплюнул Леви, почувствовав, как к нему прижимается твердый член в липком презервативе и холодной смазке. — Лучше было тебе посрать заранее, — в своей ехидной манере отозвался Зик и вошел в него с тихим вздохом. Начал трахать неспеша и размеренно. — Быстрее, — хрипло сказал Леви, смаргивая слезы, выступившие не от боли, которая была терпимой. Йегер задвигался резче, забормотал что-то про «хорошо» и «узко», — Ебало завали, — цыкнул на него Аккерман. Тот замолчал и только тяжело дышал, рукой пытаясь добраться до его члена. — Эй, да у тебя даже не стоит, — как-то беспомощно и разочарованно протянул Зик. — Главное, чтоб у тебя стоял. Давай уже заканчивай, уебок, — пытаясь сдержать всхлипы, выговорил Леви и, когда тот стал двигаться резче, дверь открылась. Аккерман знал, кто стоит на пороге, да и возглас Йегера «О, блондинчик, хочешь присоединиться?», потонувший под конец в протяжном стоне, не дал усомниться в том, что план Леви сработал. Пока Зик хватался за него, кончая, Аккерман поднял голову и уставился на замершего в дверях бледного Эрвина. Тот смотрел шокировано, не веря своим глазам. Он нашарил трясущейся рукой дверной косяк, опираясь на него, будто боясь упасть. «Леви?» спросил он как-то жалобно и неуверенно, будто надеясь, что обознался. Тот молчал и смотрел прямо в наполнявшиеся слезами глаза, все такие же чистые и голубые, как небо. Леви с трудом разжал искусанные губы, прошептав никчемное бесполезное «прости», от которого Эрвин отшатнулся, шагнул в коридор, и дверь за ним захлопнулась. Что-то бормочущий Зик уже встал с кровати, застегнулся и, выкинув презерватив в окно, потянулся за новой сигаретой. Потом смущенно спрятал ее за ухо и вышел из комнаты, оставляя Леви в одиночестве. Тот поднялся и натянул штаны. В ушах стоял белый шум, перед глазами — лицо Эрвина. Не в состоянии держаться на ногах, Леви опустился на постель и потянулся рукой под подушку. Он не знал, сколько времени прошло, но дверь открылась снова. Леви повернулся на тихий скрип и не поверил своим глазам. Перед ним вновь стоял Эрвин. — Почему? — на грани слышимости произнес Смит, не сводя с лица Леви покрасневших заплаканных глаз. — Просто захотелось, — ответил тот, отведя помутневший взгляд и прилагая все усилия, чтобы губы перестали дрожать. Он и предположить не мог, что сделанного будет недостаточно, что Смит придет и попытается поговорить, найти в его поступке смысл, оправдать его и… простить. — Посмотри на меня. Я вижу, что ты лжешь, — твердо проговорил Эрвин, — Ты не предал бы меня просто так. Не сделал бы настолько больно. — Уже сделал, — отозвался Леви, набираясь сил на новую ложь, которая обязана была прозвучать убедительно, — Ты знал с самого начала, какой я. Секс для меня ничего не значит. С тобой мне просто надоело. — Это неправда! Между нами было большее. Есть большее, — голос Эрвина дрожал, а по щекам текли слезы. Он подошел к кровати, опустился на пол у ног Леви и заглянул в его опущенное лицо, прося взглянуть в ответ, но это было, черт возьми, невыносимо, — Ты только ответь, почему, зачем сделал это. Я пойму, обещаю. Я…я люблю тебя. — Блять, — выдавил из себя Леви, с силой отталкивая Эрвина, отчего тот повалился на пол, продолжая смотреть на него неотрывно и мучительно. Аккерман вскочил на ноги, навис над ним и угрожающе прохрипел, — Что ты устраиваешь? Посмотри на себя, жмешься ко мне, как побитый пес. Самому не противно? Я сделал то, что захотел, ясно? Теперь отъебись от меня. — Я не верю, — пробормотал Эрвин, сотрясаясь от рыданий, — Ты не мог, не мог… ты ведь тоже любишь меня! — Да я тебя ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — яростно закричал Леви, наконец звуча искренне, потому что это было именно то, что он сейчас испытывал, только не к Смиту, а к себе. Было так больно, как никогда в жизни, сдерживаемые все это время слезы все же хлынули из его глаз, тело забилось в прорвавшейся наружу дрожи, он смотрел на Эрвина, ради которого и затеял все это, и понимал, насколько глубоко заставляет его страдать. Смит беспомощно спрятал лицо в ладонях, сжался в комок, будто закрываясь от града ударов, отчаянно взвыл, и Леви выбежал из комнаты, чувствуя, что еще немного, и он просто сойдет с ума, не выдержит этой пытки. В приют он больше не вернулся. В том, что уже на следующий день Эрвина там не будет, он не сомневался. Все было кончено, грудь Леви разрывалась от тоски и отчаяния, но он утешал себя тем, что так для Смита будет лучше. Лучше. Лучше…