Долгожданное однажды

Как ни странно, с наступлением утра Леви стало легче. Он встал с постели после бессонной ночи, ощущая боль во всем теле, видя, что за окном льет, как из ведра, и все равно оделся и вышел на пробежку. Промок до нитки, ужасно замерз, от усилившейся после физической нагрузки боли едва передвигал ногами, и все же был доволен собой. Более того, ему казалось, будто еще вчера он был неизлечимо больным пациентом, которому только что без наркоза сделали полостную операцию, спасшую ему жизнь. И как бы невыносимо ему не было сегодня, завтра он непременно пойдет на поправку. Принимая душ, Леви обратил внимание на синяки у себя на бедрах. При мысли о том, что это следы пальцев Эрвина, отметины, несущие в себе память о его прикосновениях, он прерывисто вздохнул и осторожно положил ладони себе на бедра, стараясь поставить пальцы ровно на синеватые метки, повторить момент близости, каким бы грубым, унизительным и жестоким он ни был. Постоял так несколько минут, жмурясь и представляя, что снова находится в крепкой собственнической хватке Эрвина. При одной мысли о принадлежности ему, Леви почувствовал, как сладко потяжелело в паху, и плавно скользнул одной рукой к своему вставшему члену, другой поглаживая мокрое румяное лицо. Он проводил пальцами по приоткрытым губам, нежно касался вытянутой шеи и, запрокидывая голову, низко тихо стонал. В его фантазии его любовно ласкали руки Эрвина, и это его горячая ладонь уверенными движениями проходилась вверх-вниз по стволу возбужденного члена. Леви казалось, что он чувствует, как к его спине прижимается грудь и живот Эрвина, как, склонившись над ним, он проводит языком по его шее, облизывает мочку уха и шепчет: «я люблю тебя, Леви». Двигает рукой быстрее, сильнее, резче, заставляя стонать громче, звать его по имени, просить еще… Вздрогнув всем телом, Леви закусил губу и кончил, вытянув вторую руку вперед и оперевшись на стену. Отдышался, постоял так еще несколько минут, и, перед тем как выйти из душа, коснулся губами своих ладоней и приложил их к синякам, благодарно целуя воображаемые руки Эрвина. Выйдя из комнаты, он встретил Смита, которому смело взглянул прямо в лицо, будто тот не выебал его до слез накануне, будто он сам только что не дрочил в душе, шепча его имя. И, что странно, тот посмотрел в ответ — внимательно, вдумчиво, даже с тенью каких-то эмоций во взгляде. У Леви возникло ощущение, что после сегодняшней ночи с глаз Эрвина спала пелена холодной ненависти, сквозь которую тот глядел на него раньше. Словно Смит выпустил наружу терзавшую его долгое время внутреннюю агрессию и злобу. Обменявшись долгими красноречивыми взглядами, они поздоровались и отправились на работу, где Эрвин, как обычно, засел у себя, а Аккерман пошел к Петре. — Ой, Леви, привет! — радостно прощебетала она, — Мне нужна твоя помощь, принеси, пожалуйста, стул, и садись рядом со мной, будем вместе выбирать место для корпоратива. — Что собираемся праздновать? — поинтересовался тот, выполнив ее просьбу и усевшись подле нее, глядя в монитор. — Как, ты не знаешь? У мистера Смита через две недели День Рождения. — Вот как, — вскинул брови Леви, внезапно осознав, что действительно не знал этого. Тогда, десять лет назад, речь об этом как-то не заходила, а их отношения, начавшись весной, закончились раньше, чем наступила осень, — И он всегда отмечает так…масштабно? — А это первый раз, когда у него День Рождения в статусе главы компании. Я к нему заходила на днях, спрашивала про корпоратив, так он нахмурился и сказал, мол, не надо ничего. Но я ему возразила, что мистер Пиксис в свой День Рождения, наоборот, всегда настаивал на самом настоящем празднике, и все уже привыкли и ждут того же и от мистера Смита. И тогда он согласился, но пожеланий у него никаких не было, сказал, чтоб я делала все так же, как для его отца. — Петра, а где вообще сейчас Пиксис? — задал Леви давно интересовавший его вопрос. — Да он просто отошел от дел год назад. Тоже праздник большой устроил, сказал, что его сын достаточно вошел в курс дела, чтобы дать ему отдохнуть. Мы все, конечно, были шокированы той внезапностью, с которой это произошло. Мистер Смит на тот момент уже лет пять работал с отцом, но всем казалось, что ему это не особо интересно, и возглавить компанию он не захочет. Да и мистер Пиксис все-таки сам ее основал, это дело всей его жизни, и он всегда был такой энергичный, жизнерадостный, активный. Мы никак не думали, что он уйдет на пенсию так рано. И вообще, я очень по нему скучаю, а он даже не заходит к нам, а мистер Смит всегда отвечает на все расспросы, что у отца все хорошо, и больше не говорит ни слова, — девушка говорила очень эмоционально и взволнованно, было видно, что ее глубоко трогает эта тема, а к бывшему шефу она явно была привязана. — Послушай, а почему ты раньше об этом ничего не говорила? — спросил Леви, внимательно глядя в ее лицо, отчего она тут же покраснела и опустила глаза. — Ох, причина ужасно стыдная, — сдавленно проговорила она, — Мистер Смит однажды услышал, как я говорю о нем и его отце, и сделал мне выговор, запретив обсуждать его семью. А ведь я ни слова плохого не сказала, даже совсем наоборот. Но он все равно очень разозлился. Мне кажется, он такой человек, который сам никогда не совершает ошибок и не прощает их другим, — она глубоко вздохнула и посмотрела на Аккермана, который сидел молча, обдумывая ее последние слова, — Ты тоже считаешь меня отвратительной сплетницей? — Что ты, вовсе нет, — Леви вышел из задумчивости и улыбнулся, взяв ее за руку, — Я считаю тебя самой очаровательной сплетницей в мире, — она засмеялась и взглянула на него как-то выжидающе, не убирая своей ладони и едва заметно поглаживая его руку своими тонкими пальчиками, — Ну что там с Днем Рождения мистера Зануды? — прервал он прикосновение, и они принялись выбирать ресторан, меню и музыку. Все это было для Леви темным лесом, так что помощник из него был никакой, но Петре явно нужна была компания, а ему все равно было нечего делать, потому что все книги, что были в кабинете у мисс Рал, он уже прочитал. Весь день он наблюдал за тем, с каким воодушевлением она занималась организацией предстоящего праздника и подготовкой подарка для именинника. Когда рабочий день закончился, Эрвин отпустил Леви и велел водителю везти его «домой». На следующий день повторилось то же самое. К концу недели Аккерману стало ясно, что его начальник перестал ночевать на корпоративной квартире. Это изменение было настолько неожиданным и странным, особенно теперь, когда, казалось бы, Смит больше не избегал взглядов Леви, мог перекинуться с ним парой фраз и смотрел на него без неприязни. В очередной раз Аккерман не понимал, что происходит. Он заметил, что и до этого замкнутый и напряженный, последние дни Смит стал еще более угрюмым и погруженным в себя. Если раньше у него был вид просто недовольного и строгого начальника, то теперь он стал походить на человека, переживающего личную трагедию. При этом Леви чувствовал, что по отношению к нему Эрвин будто бы смягчился и даже почти тянулся к нему, но что-то удерживало его от попытки сблизиться. Как обычно, проводя воскресенье в прогулках по городу, Аккерман наткнулся на скромный книжный магазинчик, которого не видел раньше. Вспомнив, что ему нечего читать на работе, да и дома ему не помешала бы хоть пара небольших романов, он зашел внутрь тесного, но уютного помещения, заставленного высокими шкафами, полки которых ломились от обилия книг. Продавца было не видно, что Леви сразу отметил как большой плюс, так как ненавидел навязчивый персонал, с порога набрасывающийся на посетителя. Он стал медленно прохаживаться вдоль стеллажей, вглядываясь в названия произведений и имена авторов. Взяв на пробу пару книг Лавкрафта, заинтересовавших его мрачными и пугающими иллюстрациями, он пошел к кассе и постучал по прилавку, ожидая появления продавца. Тот мигом вышел из-за маленькой двери, за которой, по всей видимости, располагалось подсобное помещение. Это оказался неприметный седой старичок, в руках которого была небольшая книга, показавшаяся Леви смутно знакомой. Он скользнул по обложке быстрым взглядом и замер, прочтя имя автора и поняв, что без нее отсюда не уйдет. Купив книги, он быстро сложил их в рюкзак и направился домой. Там сел на свою постель и, весь дрожа, взял в руки сборник стихов Роберта Бернса. Принялся с трепетом листать страницы, пока не нашел то, что искал. Его губы судорожно зашевелились, когда он читал стихотворение, которое слышал от Эрвина, и слова до сих пор звучали в его голове голосом Смита. «В полях под снегом и дождем, Мой милый друг, мой бедный друг, Тебя укрыл бы я плащом От зимних вьюг, от зимних вьюг…» Леви прижал книгу к груди, в которой сейчас бешено колотилось сердце, и понял, что, сам того не ведая, нашел подарок на его День Рождения. Достав из кармана ручку, он аккуратно вывел в углу страницы с заветными строчками: «Эрвину от Леви». Хотелось написать больше, но и одних их имен, стоящих так близко друг к другу, уже было, казалось, слишком много. Леви долго смотрел на эту надпись и перечитывал само стихотворение, пока не запомнил его наизусть. Тогда он поднес книгу к своим губам и очень осторожно поцеловал, боясь оставить след и помять или испачкать подарок. До этого Леви никого не поздравлял ни с Днем Рождения, ни с каким-либо другим праздником, и понятия не имел, как это делается. Поэтому, когда утром четырнадцатого октября за ним, как обычно, заехала служебная машина, он сделал первое, что пришло в голову — сел, вопреки заведенному порядку, на заднее сидение и немедленно вручил удивленному Смиту свой подарок. Поскольку никакой упаковки на с виду невзрачной книге не было, на лице именинника сперва отразилось недоумение, но только до тех пор, пока он не заметил надпись на обложке. «С Днем Рождения, Эрвин» сказал Леви очень тихо, глядя на него пристально, со всей теплотой и искренностью, что переполняли его душу. Смит молчал. Смотрел на книгу и чуть поглаживал обложку, будто успокаивая или утешая. На его бледном пораженном лице сияли широко открытые восторженные глаза шестнадцатилетнего мальчика, такие, какие знал и помнил только Леви, и каких не ожидал увидеть уже никогда. Эрвин порывисто раскрыл книгу, попав наугад на нужную страницу. Провел пальцами по их именам, написанным почерком Аккермана, судорожно сглотнул и закрыл глаза, положив ладонь на книжный разворот и едва заметно шевеля губами, будто приносил присягу. Потом открыл глаза и посмотрел на Леви в точности так, как раньше. Легко и естественно взял его руку, сжал ее крепко в своей ладони, будто решаясь на что-то, и в этот момент машина остановилась. Они приехали. Еще секунду Эрвин держал Леви за руку, в его глазах отчаяние, решимость и смятение лихорадочно сменяли друг друга, пока их не вытеснило привычное равнодушие, и он вышел из машины, взяв книгу с собой. Всю первую половину дня офис гудел в предвкушении корпоратива, который должен был начаться после обеда в выбранном Петрой ресторане на верхнем этаже того же здания. Все, кто встречал Смита, радостно его поздравляли, тот с благодарностью кивал, отвечая дежурной улыбкой, но Леви был уверен, что все это было сплошным лицемерием. И коллегам был безразличен повод для праздника, и самого Эрвина тяготило всеобщее внимание. Петра не находила себе места от волнения, переживая, чтобы все прошло, как надо, Майк нервно бродил по офису, ожидая, когда приедет Нанаба, естественно, приглашенная на торжество. Когда же прибыли Ханджи с Моблитом, всеобщий сумбур достиг пика. Леви страшно бесил царящий повсюду хаос, причесывающиеся и поправляющие макияж женщины, обсуждающие предстоящие алкогольные подвиги мужчины и, самое главное, непонятный утренней порыв Эрвина, о котором он не мог перестать думать ни на минуту. В самом ресторане лучше не стало. Громко играла музыка, постоянно звучали какие-то неестественные, вымученные тосты от людей, имена и должности которых Аккерман не знал, о том, какой мистер Смит великолепный руководитель, и как все его ценят и уважают. Болтающие и смеющиеся коллеги пили, ели и танцевали, а Леви кусок в горло не лез, так было тошно, таким одиноким он себя чувствовал, глядя на Эрвина, буквально не отлипающего от Майка с Нанабой. Тот выглядел таким, черт возьми, счастливым в компании очевидно близких ему людей, среди которых не было Леви, как не было у Эрвина и нужды в нем. От противного чувства зависти и ревности на душе становилось все гаже. Ему вспоминалось, как, еще будучи зеленым сопляком, Смит делился с ним своими мечтами о доме, семье и детях. Тогда в этой формуле счастья содержался и Леви, но сейчас его явно сократили, упростив уравнение. Один вид Нанабы уже вызывал у Аккермана дикое смущение — ему никогда прежде не приходилось видеть вблизи настолько глубоко беременную женщину, он одновременно не мог смотреть на ее живот, и, вместе с тем, не сводил с него глаз. Его буквально охватывала паника при мысли о том, что прямо сейчас в этом теле целиком находится другой человек, живой ребенок, отделенный от всего мира не такой уж и прочной перегородкой из кожи и мышц матери. То, как Нанаба улыбалась, как Майк вот уже битый час наглаживал ее живот, глядя на нее с восторгом и благодарностью, тупой жестокой болью отдавалось в груди Леви. Но хуже всего было видеть рядом с ними Эрвина, будто сопричастного их радости, расслабленного и умиротворенного. От того, как он смотрел на Нанабу с ее чертовым животом, хотелось выть в голос. — Потанцуешь со мной? — вырвал его из мучительных мыслей робкий голос сидевшей рядом с ним Петры. Он повернулся к ней, уцепился мутным взглядом за ее мягкую улыбку, как утопающий за соломинку, и отчаянно кивнул. Звучала медленная мелодичная музыка, свет был чуть приглушен, танцующих пар было много, так что на них никто не обращал внимания, и Леви уткнулся носом в худенькое плечо Петры, прячась от всего мира. Она с почти материнской нежностью перебирала его волосы, а он обнимал ее крепче, потираясь щекой о ее теплую шею. — Я не умею танцевать, — тихо признался он, неуверенно покачиваясь и неловко переставляя ноги. Держа в объятиях хрупкую маленькую Петру, он чувствовал, что ей можно сказать все, что угодно. — Это ведь совсем не важно, Леви, — дрогнувшим голосом шепнула девушка, ободряюще поглаживая его шею и плечи. Прижалась сильнее, и он поднял голову с ее плеча, заглянув в ее большие зеленые глаза, чуть поблескивающие в темноте. Подумал, какая же она красивая. Ее аккуратное лицо с маленьким тонким носиком, узким подбородком, небольшими приоткрытыми губами сейчас было обращено к нему с выражением безграничного доверия и теплоты. Под ее восхищенным взглядом Леви чувствовал себя таким нужным, хорошим, сильным и каким-то правильным. Как будто даже после всего, что сделал, он заслуживал того, чтобы к нему относились по-человечески. — Спасибо тебе, — сказал он с бесконечной нежностью, гладя ее по щеке, заправляя за ухо спадавший на лицо медный локон. По случаю праздника она убрала волосы в простую прическу, открывавшую шею, и надела изумрудное платье, которое очень ей шло. Петра улыбнулась и, отстранившись, взяла его за руку, увлекая за собой на неосвещенную безлюдную террасу. Там было темно и свежо, и оттого гибкое тело прильнувшей к нему девушки показалось Леви невероятно жарким. К нему хотелось прижаться сильнее, как к единственному источнику тепла в бескрайней ледяной степи, где он, казалось, замерзал всю жизнь. Леви не мог бы сказать, кто начал этот поцелуй, но он был безумно трепетным, нежным и чувственным. Петра обнимала его за шею и подставляла открытые губы, доверчиво закрывая глаза и слабея в его объятиях. Руки Леви держали ее крепко, лаская узкие плечи и маленькую мягкую грудь, скользя по выгнутой спине, спускаясь к скрытым свободной юбкой бедрам. Он задыхался от отчаянного желания согреться, от витальной потребности не быть в это мгновение одному в целом свете. Оторвавшись от губ Петры, Леви принялся мокро целовать ее ухо и шею, одной рукой забираясь под юбку и оглаживая горячие бедра, пальцами касаясь красноречиво влажной ткани ее белья. Девушка обняла его крепче, тихо постанывая, разводя ноги, дрожа от его прикосновений, и Леви потянулся к своей ширинке, на которую настойчиво давил эрегированный член. Освобождая его из брюк, он тихо выругался. — Черт, Петра, у тебя нет презерватива? — прошептал он ей на ухо. — Нет, и ничего страшного, — целуя его шею, откликнулась девушка, — Я доверяю тебе, — она будто знала, какие именно слова были ему сейчас так нужны. Услышав то, что так контрастировало с разбивающим сердце «без защиты с такими, как ты, не трахаются», Леви с благодарностью потянулся к ее губам, но тут она добавила совсем тихо, — И я готова к последствиям. — Постой, что? К каким именно последствиям? — строго спросил Леви, мигом отстраняясь и внимательно всматриваясь в ее пылающее лицо. — К самым естественным, — Петра улыбнулась как-то совсем странно, и в груди у Леви что-то оборвалось, — К маленьким, хорошеньким последствиям, похожим на нас с тобой, — добавила она, будто желая окончательно его добить. Внутри у Леви все похолодело от ужаса, мигом вспомнился огромный живот Нанабы, и ему уже казалось, что он видит точно такой же у стоящей перед ним и блаженно улыбающейся Петры. Перед его внутренним взором возникли горькие слезы его несчастной матери, ее усталое бледное лицо и исхудавшее безжизненное тело, все те страдания, которые принес ей своим появлением именно он — то самое отвратительное естественное последствие. И прямо сейчас Леви мог обречь на эти муки такую маленькую и беззащитную Петру. — Петра, ты что, хотела бы этого? От такого, как я? — переспросил он, не в силах поверить в абсурдность происходящего. — Разве в этом желании есть что-то плохое? Не от такого, как ты — от тебя. Я влюблена в тебя, Леви, я хочу быть с тобой, вот и все, — краснея, она произносила эти заветные слова, держа его бледное лицо в своих ладонях, умоляюще глядя ему в глаза. И, черт возьми, это было слишком. Такого чистого, искреннего, невинного чувства он точно не заслуживал. Отвечать на него животной похотью и ужасающим вероломством было бы чересчур жестоко даже для него. — Петра, ты очень, очень важна для меня, слышишь? Ты лучшая девушка в мире, самый добрый и хороший человек, которого я встречал в жизни, и ты мой самый дорогой друг, но я не тот человек, который тебе нужен, — он пытался подобрать как можно более подходящие, осторожные слова, но, судя по тому, что ее глаза наполнились слезами, получилось плохо. Ее губы задрожали, она отпустила его лицо и закрыла ладонями свое. Он крепко обнял ее, прижал к своей груди, гладя трясущиеся плечи, — Прости меня, пожалуйста, я не хотел обидеть тебя, не хотел причинить тебе боль. Ты правда очень, очень хорошая. Слишком хорошая для меня, понимаешь? — Достаточно, Леви, — внезапно ответила она твердым голосом, отстраняясь и утирая слезы, — Я тебя поняла. Спасибо за честность, — с этими словами, прозвучавшими звонко, как пощечина, она покинула террасу. Леви в изнеможении прислонился к холодной стене, на автомате застегивая брюки и беспомощно закрывая глаза. Похоже, он все же похерил единственные человеческие отношения, которые каким-то чудом просочились в его жизнь. Аккерман стоял так еще долго, вспоминая боль и обиду в глазах Петры, таких же чистых, как были некогда у Эрвина, которого он уже успел сломать. Если бы он испортил жизнь еще и Петре, то, наверное, уже не вынес бы этого. У всего есть границы, и Леви казалось, что сейчас он чуть не нарушил одну из самых важных. — Ты сумасшедшая! А вдруг кто увидит? — услышал он взволнованный возглас Моблита, прерванный громкими звуками поцелуев. — Ну, малыш, ты знал, с кем связывался, — Ханджи пыталась шептать, но все равно говорила слишком громко, — Надоело дома, одно и то же каждый день! — И не по одному разу в день, прошу заметить! — возмущался Моблит, но его слова перешли под конец в сдавленный стон, — Ну что ты творишь? — Мне описать свои действия словами? Ты сегодня в таком настроении? Ну хорошо, я расстегиваю ширинку твоих брюк и сжимаю в своей горячей ладони твой большой твердый… — Моблит умоляюще застонал, и терпение Леви лопнуло. Он вышел из скрывавшей его тени и уставился прямо на спину Ханджи, прижимавшей к стене Бернера. Тот увидел его и прервал поцелуй, отчаянно повторяя «Черт, черт, черт». Ханджи повернула голову и на ее лице отразилось удивление и досада. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Леви ее опередил. «Я не буду трепаться, можете быть спокойны, миссис Смит» — холодно проговорил он и вернулся в зал ресторана. Хотел подойти к столу, но по дороге заметил, как Эрвин прощается с Захариусами. «Ты держись, ладно? Мы всегда рядом. Завтра после… всего приезжай к нам, не будь один» долетели до его слуха слова Майка. Тот обнимал Смита, а Нанаба со слезами на глазах гладила его по плечу. Лицо Эрвина в этот момент выражало боль и страдание. О чем они говорили, Леви не понимал, но оставить Смита в таком состоянии он не мог, и потому направился к нему. Его обогнали Ханджи и Моблит, подскочившие к успевшему справиться с эмоциями Эрвину. Зоэ потрепала его по голове и сказала, что им уже пора, очень жаль, что не могут остаться, но есть неотложные дела и так далее, и тому подобное. Потом она обняла его и что-то шепнула на ухо, прежде чем ухватить Моблита за рукав и скрыться. — Коллеги, прошу пройти к столу! Пора поздравить именинника. Мистер Смит, ну где же вы, мы вас очень ждем! — раздался громкий голос Петры, и все присутствующие, включая стоически улыбающегося Эрвина, послушно заняли свои места. Девушка продолжила, — Дорогой мистер Смит, вы услышали сегодня в свой адрес много искренних теплых слов, поздравлений и пожеланий. Я к ним присоединяюсь, и от всего нашего коллектива хочу вручить вам традиционный подарок, — она помахала в воздухе какими-то бумажками, и Леви, неотрывно следящий за Эрвином, заметил, как дрогнули его губы, а в глазах промелькнул испуг, — Все мы знаем, что с тех пор, как у мистера Пиксиса появился сын, он каждый год отвечал на вопрос о подарке одно и то же — что ничего он не ценит больше, чем время с семьей. И поэтому нашим подарком всегда было именно это. Мистер Смит, вы сказали, что хотите, чтобы в ваш День Рождения все было так же, как просил ваш отец. И потому мы дарим вам возможность в ближайшее выходные отправиться вместе с мистером Пиксисом в его любимое место отдыха, на то живописное озеро, куда вы, не без нашей помощи, ездите каждый год! — Петра протянула бумаги Эрвину, с лица которого на секунду слетела дежурная улыбка, обнажив невыразимую муку, при виде которой у Леви сжалось сердце. Смит тут же принудил себя натянуто улыбнуться и поблагодарить подчиненных, поздравляющих его аплодисментами. Кроме Аккермана, похоже, никто ничего не заметил. Просидев на своем месте во главе стола еще около получаса, Эрвин, казавшийся безумно одиноким и абсолютно чужим на собственном празднике, кивнул тоскливо смотревшему на него Леви, и они покинули ресторан. Ожидавшего их водителя Смит отпустил, и они пошли пешком, по всей видимости, направляясь в квартиру. Шагали неспешно, не говоря ни слова. Аккерман продолжал вглядываться в усталое лицо Эрвина, на котором не было ничего, кроме безнадежного смирения. Голова его была опущена, плечи ссутулены, вся его фигура демонстрировала окончательную сломленность. Его отчаянно хотелось обнять, пожалеть и утешить. В чем бы ни была причина его боли, ничего Леви не желал больше, чем разделить с ним эту ношу и облегчить его страдания. — Прошу, Эрвин, скажи, в чем дело? Что-то не так с твоим отцом? — не выдержал он наконец, ухватив Смита за предплечья, заставляя остановиться и встретиться с ним взглядом. — Все не так, Леви, — безжизненно откликнулся тот, глядя на него пустыми глазами, — Завтра я буду присутствовать на его эвтаназии, — он сказал это ровным тоном, совершенно спокойно, будто речь шла о записи в парикмахерскую. Леви тихо охнул и молча обнял его. Постояв так немного, Эрвин отстранился и пошел вперед, Аккерман последовал за ним. Не глядя на него, будто говоря сам с собой, Смит сказал, — Чуть больше года назад ему диагностировали рак, и мы с ним договорились, что он оставит пока компанию на меня, а сам будет проходить лечение у лучших специалистов. Первые месяцев восемь все шло неплохо, его состояние было стабильным, и даже наблюдалась положительная динамика. Но потом случился рецидив, распространение метастазов остановить не удалось, и ему становилось все хуже. В конце концов, он дошел до такого состояния, что продолжать жить стало невыносимо. И две недели назад он принял это решение. А мне завтра придется смотреть, как его исполнят, — Эрвин замолчал, вздохнув судорожно и глубоко. Леви в то же мгновение понял, где последнее время проводил ночи Смит. По всей видимости, он сидел у постели умирающего отца, наблюдая за его нестерпимыми мучениями. — В компании никто не знает? — глухо спросил Леви, осознавая, какую боль причинил Смиту коллективный подарок. — Только Захариусы и Ханджи с Моблитом. Уверен, про это, — Эрвин взмахнул билетами и резервацией отеля, сминая бумагу в кулаке, — Они не знали. — Да, Петра им не сказала, чтобы не портить сюрприз, — жмурясь от нелепости ситуации, пробормотал Леви и добавил тихо, — Ты не пил на корпоративе. Может, хочешь выпить? — Нет, завтра. — Поговорить? — неуверенно спросил Аккерман, не зная, чем еще может помочь. — Завтра, — повторил тот, — Просто побудь со мной, ладно? — Леви кивнул. Они поднялись в квартиру, не включая свет и сняв только пиджаки и обувь, прошли в темную гостиную, сели рядом на диван и уставились в пустоту. Потом Эрвин лег, положив голову на колени Леви, и тот долго гладил его по волосам, не говоря ни слова, повторяя про себя строчки Бернса: «А если мука суждена Тебе судьбой, тебе судьбой, Готов я скорбь твою до дна Делить с тобой, делить с тобой…» Едва рассвело, они поднялись и вместе поехали в больницу.