Долгожданное однажды

В отношении больниц, врачей и всего, что связано с медициной, Леви не был оригинален — он ненавидел бывать в подобных заведениях и сейчас нервно переминался с ноги на ногу, стоя в ярко освещенном коридоре и вдыхая сильный спиртовой запах. И все же причиной его беспокойства была вовсе не больничная атмосфера, а то, что происходило в большой светлой палате, в которой только что скрылся Смит, и откуда из приоткрытой двери доносился негромкий разговор. Леви встал ближе, желая расслышать каждое слово и не заботясь о том, насколько это неправильно и неэтично. — Эрвин, я очень рад тебя видеть, сынок, — голос Пиксиса звучал еле слышно, но ласково и тепло. — Папа, я… Я не знаю, что говорить, — сдавленно ответил Смит. — Ну дай тогда мне сказать все, что я хотел. Садись рядышком, — раздались осторожные шаги и скрип стула, стоявшего у постели, — Ты большой молодец, Эрвин, и я очень тобой горжусь, — Пиксис начал почти бодро, но уже после первых предложений его голос ослаб, он стал делать паузы между словами, — Тогда, десять лет назад, мне очень повезло, что ты согласился стать моим сыном. Спасибо тебе. — Спасибо тебе, папа! — откликнулся Эрвин со всхлипом, и стул скрипнул вновь — видимо, он наклонился ближе к постели, — Ты был всегда так добр ко мне, помогал, поддерживал, понимал. Стал мне настоящей семьей, я не знаю, как мне отблагодарить тебя. — Я знаю, — рассмеялся было Пиксис, но смех перешел в булькающий кашель, и еще несколько минут он пытался восстановить дыхание, — Послушай сейчас внимательно, хорошо? Отблагодари меня тем, что будешь жить своими мечтами и желаниями, а не попыткой отдать мне должное. Фирма значила для меня много, но ты значишь гораздо больше, а мы оба знаем, что тебя она делает несчастным. До сих пор жалею, что не отговорил тебя поступать на юридический и работать со мной. Знал же всегда, что не твое это. — Ты считаешь, я не справлюсь? Разрушу твое наследие? — с тревогой прервал его Эрвин, — Клянусь, я сделаю все, от меня зависящее, чтобы твое дело процветало. — Нет же, сынок, — мягко ответил Пиксис, — Уверен, так бы оно и было, но я не этого для тебя хочу. Мне нужно знать, что ты будешь заниматься тем, что тебе по душе. Передай руководство Ханджи, я знаю, она горит этим делом. Сам же вернись к тому, к чему тянулся с детства. Пиши, Эрвин. Ты умен, талантлив и так молод. Не души в себе творческие порывы, реализовывай их. — Папа, я… Хорошо, только это все так не важно сейчас. Я… я не знаю, как буду без тебя, как буду совсем один, — голос Эрвина сорвался, послышались тихие всхлипы. — Мальчик мой, ты справишься, ты взрослый и сильный. И ты можешь быть не один, если не испугаешься и впустишь другого человека в твое сердце, — всхлипы продолжались еще какое-то время, вместе с совсем тихим утешающим шепотом Пиксиса. Вдруг его голос стал тверже, — И обещай, что не сделаешь больше глупостей, как десять лет назад. Меня не будет рядом, чтоб спасти тебя снова. — Я не сделаю, обещаю, — проговорил Эрвин, — Я буду так скучать, я так люблю тебя, ты был единственным, кто спасал меня все это время. Прости меня, папа. — Мне не за что тебя прощать, Эрвин. Это ты меня прости, что сразу не согласился усыновить твоего друга, а потом не смог найти его. — Я нашел его… — Тогда не теряй больше, — в голосе Пиксиса слышалась улыбка, — Ну вот, а говорил, что останешься один, — он немного помолчал и задумчиво сказал, — Я хотел бы прожить подольше, конечно, но увы, это не нам решать. Я тебя очень люблю, сын, и мое последнее желание — чтобы ты был счастлив. Исполнишь? — Да, — ответил Смит, и Леви увидел, как с другого конца коридора к палате приближается несколько врачей и медсестер. Он отошел от двери, наблюдая, как за ней скрывается мрачная процессия в белых халатах, и ничего больше не слышал. Медицинский персонал покинул палату уже через полчаса, а Эрвин не выходил еще долго. Появился лишь спустя несколько часов, сгорбленный, помятый, заплаканный. Леви поддался первому порыву — подошел и крепко обнял. Смит не стал отстраняться, и они стояли так какое-то время, пока он не сказал осипшим голосом «надо выпить». Леви кивнул, отступил на шаг, и они вместе пошли к машине. Ехали молча, лишь прощаясь, шофер пробормотал неловкое «соболезную, мистер Смит», на что тот сдержанно поблагодарил его и отпустил. Вместе с Леви они вошли в квартиру, Эрвин снял пиджак и галстук, бросив их на свободный стул, и направился в свою комнату, выйдя оттуда через минуту с бутылкой водки и двумя рюмками в руках. «Ее пил отец» — пояснил он ровным голосом, хотя никто не просил его обосновывать необычный выбор напитка. Сам Смит предпочитал виски, а Леви и вовсе не очень любил алкоголь, но сейчас это было неважно. Сели за стол, выпили по рюмке, не чокаясь, потом еще по одной, тостов не произносили, и так было понятно, за кого и за что пьют. Эрвин откинулся на спинку стула и смотрел в окно на сгущающиеся сумерки. Леви смотрел на него. Он знал, что, когда Смит опьянеет, то заговорит сам, и сейчас нет нужды выспрашивать что-то и тормошить его. Так и произошло. — Знаешь, почему-то в детстве смерть близких воспринималась легче. Казалось, что они все равно рядом, что ли. А сейчас ощущаю, что потерял их навсегда, — он коротко глянул на Леви, и тот понял, что это приглашение к разговору. — Да, в этом смысле помогает вера. Когда моя мама умирала, а это тоже было долго, то сама она все время повторяла, что ее душа останется со мной и будет оберегать меня, как ангел-хранитель. Я, конечно, был еще маленьким, но верил. Да и сейчас понимаю, что ей самой так было менее страшно умирать. — Отцу под конец стало страшнее жить. В бога он не верил, да и набожные люди не пошли бы на эвтаназию, — Эрвин немного помолчал и продолжил, — Не понимаю, почему мне так тяжело все осознать, я ведь знал уже давно, должен был быть готов. И прекращение его страданий, оно к лучшему, правда же? А я все равно не верю, что его больше нет. — Тебе нужно время. Банально, но оно почти всегда помогает. — Да, почти, — откликнулся Смит, и Леви понял, что они меняют тему разговора. Сюрпризом это не было. То, что пьяный Эрвин становится более откровенным, он уже уяснил, и сейчас стойко выдержал его поплывший затуманенный взгляд, ожидая, что он продолжит, — С тобой не помогло. Все так же болит, потому что это незакрытый нешталь…гешпаль…гештальт, — пояснил он многозначительно, только Леви все равно не знал этого слова и не понял, удалось ли Эрвину произнести его правильно. — Если больно, закрой, — неуверенно ответил он. — Тогда ответь мне сейчас, почему? — Задавая тот же вопрос, что и десять лет назад, Эрвин смотрел на него сейчас теми же глазами, что прежде. Открыто, уязвимо, доверчиво и с невыразимой, ничуть не ослабевшей за все эти годы болью. И хотя сейчас Леви был готов ответить правду, это было так же тяжело, как и лгать тогда. — В то утро я услышал ваш разговор с Шадисом. Ты отказывался от очередного предложения об усыновлении, потому что никто не соглашался взять вместе с тобой и меня. Ты отказывался от таких возможностей, от своей мечты, от богатой беспечной жизни, и я не мог этого допустить, так что сделал первое, что пришло в голову, когда я пришел в свою комнату и увидел там долбанного Йегера. Конечно, я не хотел его. Я не хотел никого, кроме тебя. И я не ненавидел тебя, только себя одного. Все это время. Я сделал тебе больно, ты ненавидишь меня, ты никогда не простишь меня, я все это знаю, Эрвин. Теперь знаю. Но тогда я просто хотел отпустить тебя, чтобы ты исполнил свою мечту. — Но единственное, о чем я мечтал, это быть с тобой, — тихо ответил Эрвин, закрывая лицо руками. Леви молчал, нервно постукивая по столу пустой рюмкой и отчаянно пытаясь сдержать подступившие слезы. Теперь он все понимал, и, если бы можно было вернуться на десять лет назад, он ни за что не повторил бы свою ошибку, он никогда не причинил бы Эрвину такую боль. Но исправить это было невозможно, и ничего уже было не вернуть. Он надеялся только, что, получив честный ответ на свой вопрос, Смит отпустит эту ситуацию, как и его самого. Сможет исполнить последнюю волю отца и стать счастливым, а что будет с самим Леви, значения не имело. Наверное, он был бы не против нарушить условия УДО и вернуться в тюрьму. Там, по крайней мере, все было предсказуемо и спокойно. Там ему было самое место. Его размышления прервал Эрвин, подняв лицо и измученно глядя на него, — Я искал тебя. Отец искал, но ты сбежал из приюта. Я нашел только четыре месяца назад, в колонии. Сделал все, чтобы вернуть тебя. Знаешь, мне даже было неважно, что ты убийца. — Я не убийца, — сдавленно откликнулся Леви, — После приюта я какое-то время перебивался мелкими кражами и был сам по себе, а потом меня нашел Кенни. Сукин сын, я его столько искал, когда он меня бросил, а он все это время даже города не покидал, просто не хотел со мной возиться больше. Но тогда он подобрал меня, уж хер его знает, почему, и я стал на него работать, потому что так все равно было, хотелось, чтоб меня уже убили или хотя бы посадили за что-нибудь. Но сам я убивать не хотел, занимался по большей части воровством, шантажом, запугиванием. А когда на след банды Кенни вышли копы, просто взял на себя всю вину за те три убийства, которые тем удалось доказать. — Зачем? Кенни тебя попросил? — Да нет, он вообще считал, что сможет в очередной раз избежать преследования. Я просто… не знаю, как объяснить. Хотел закончиться. — Понимаю, — со странным выражением отозвался Смит, потирая запястья сквозь плотные манжеты рубашки. — У меня тоже есть вопрос. Почему ты не стал тем, кем хотел? В университете изучал не литературу, не стал писать или хотя бы преподавать, не путешествуешь, в конце концов? У тебя же были и есть такие возможности. — После тебя я перестал писать. Как и мечтать, пожалуй. Во мне что-то сломалось, и так и не срослось. Слабаком оказался, короче. — Не говори так. Это я оказался слишком жестоким. Это все моя вина. — Что у тебя с Петрой? — внезапно задал вопрос Эрвин. — Она мой друг, — без колебаний ответил Леви, — Что с твоим браком, твоим домом? Почему ты почти всегда здесь? — Брак фиктивный. Ханджи иностранка, ей нужно получить гражданство. И оформить статус партнера в фирме быстрее и проще, будучи членом семьи. В доме живет она. Я не мог там находиться после того, как отца положили в больницу. Здесь проще. И… — Эрвин явно окончательно опьянел и был предельно откровенен, но на последних словах все же запнулся, — И здесь ты. — Ясно, — откликнулся Аккерман, не зная, что еще сказать. Они какое-то время сидели молча друг напротив друга, Леви смотрел в темноту за окном, Эрвин смотрел на него. Все было сказано, все выяснено. Легче не стало, боль не утихла. В груди саднило так, будто грудную клетку вскрыли и покопались внутри какими-то пыточными инструментами. Переведя взгляд с улицы на Смита, Леви заметил, что тот положил голову на сложенные на столе руки и почти уснул. Тогда Аккерман встал, подошел к нему, помогая подняться, и довел до постели, чувствуя себя в личном пространстве Эрвина непрошеным гостем, дворовым псом, проникшим в хозяйский дом. Он осторожно опустил Смита на кровать и включил ночник, чтобы раздеть его, так как тот уже уснул, едва его голова коснулась подушки. В свете лампы волосы Эрвина, разметавшиеся по белой наволочке, отливали золотом. Леви зачарованно смотрел на них, вспоминая продолжение того самого стихотворения: «Пускай сойду я в мрачный дол, Где ночь кругом, где тьма кругом. Во тьме я солнце бы нашел С тобой вдвоем, с тобой вдвоем. И если б дали мне в удел Весь шар земной, весь шар земной, С каким бы счастьем я владел Тобой одной, тобой одной.» Криво усмехнувшись собственной сентиментальности, он снял с Эрвина ботинки и брюки, укрыл ноги одеялом и стал расстегивать рубашку. Тело было очень теплым, таким знакомым и, Леви вздрогнул от этого слова, — родным. Мышцы крепких бедер, рельефного пресса и широкой груди явно стали больше и тверже. Аккерман любовался силой и красотой Эрвина, к своему удивлению, чувствуя сейчас не возбуждение, а лишь щемящую нежность. С запонками пришлось повозиться, так как сам он никогда их не носил. Расстегнув манжеты, Леви с ужасом уставился на запястья — на них были отчетливо видны тонкие белые полосы. Яркой вспышкой в сознании Аккермана промелькнул услышанный в больнице разговор, смысл которого он окончательно понял только сейчас. Погладив шрамы дрожащими пальцами, он опустился на колени перед постелью Эрвина и прижался к его запястьям губами, а потом мокрой щекой, повторяя сквозь тихие всхлипы: «прости меня, пожалуйста, прости, прости». Придя в себя, он встал, до конца снял со спящего Смита рубашку, уткнулся в нее лицом, вдыхая запах, в котором хотел бы раствориться без остатка, потом аккуратно повесил ее на стул и, бросив последний взгляд на скорбное бледное лицо что-то шептавшего во сне Эрвина, погасил лампу и вернулся на кухню. Выкинул пустую бутылку, помыл рюмки, протер стол, пошел в свою комнату, испытывая сильнейшее желание собрать свои скромные пожитки и исчезнуть. Переборол его и сел на кровать, достав из-под подушки чуть пожелтевшие от времени и немного помятые тетрадные листки — единственное, что было при нем, когда он сбежал из приюта. После той отвратительной сцены с Зиком он, вероятно, желая поистязать себя как можно более жестоко, перечитывал стихи Эрвина незадолго до его прихода. Услышав скрип двери, Леви тогда на автомате спрятал бумажки в карман. Сейчас он снова смотрел на них, гладя подушечками пальцев выученные наизусть строки, физически все еще ощущая не гладкость бумаги, а выпуклые линии шрамов Эрвина.

* * *

Через несколько дней прошли похороны, Эрвин вновь погрузился с головой в работу, Леви почти не видел его, так как тот опять безвылазно торчал в своем кабинете, а Аккерману ничего не оставалось, кроме как ошиваться поблизости, ловя на себе неодобрительные взгляды Майка и слушая беспечную болтовню Петры, к счастью, согласившейся остаться ему другом. Со стороны могло показаться, что со дня смерти Пиксиса в их со Смитом отношениях ничего не изменилось, но Леви чувствовал, что это не так. По едва уловимым переменам в голосе Эрвина, когда тот обращался к нему, по его оживившейся мимике и потеплевшему взгляду можно было понять, что из их общения пропала былая холодность, словно исчезла та пропасть, что разделяла их с первого рабочего дня Леви. Несмотря на то, что внешне Смит оставался спокойным и равнодушным, на его лице больше не было маски презрения и отстраненности, он мог иногда улыбнуться Аккерману одними уголками губ, посмотреть на него мягко и даже будто бы с нежностью. Леви сам не смог бы всего объяснить, но в те редкие часы, когда они находились рядом, он ощущал ту же близость и спокойствие, что и десять лет назад. Прошел еще месяц, и Аккерман заметил, как изменилось отношение к нему и других сотрудников. Если прежде с ним общались лишь миролюбивая Петра и дружелюбный Моблит, то теперь и появляющаяся в офисе время от времени Ханджи стала то и дело вовлекать его в непринужденные разговоры, состоявшие по большей части из ее воодушевленных монологов на тему работы. Однажды она даже потрепала его по плечу и сказала что-то вроде «хороший ты парень, коротышка, приятно с тобой поболтать, все-таки», а он вместо того, чтобы справедливо возмутиться, только улыбнулся и что-то беззлобно проворчал в ответ. Даже с первого дня невзлюбивший его Захариус перестал придираться к нему и смотрел уже не так злобно и угрюмо. Наверняка, дело было в том, что он со дня на день ждал появления на свет своего ребенка, полностью растворившись в этом волнительном предвкушении. Он постоянно названивал Нанабе с вопросами о ее самочувствии и о том, не началось ли, ведь, если что, он мигом сорвется к ней. Пару раз так и было, хоть Майк и возвращался на работу всего через час после того, как с воплями «началось!» выбегал из офиса и мчался к жене. «Ложная тревога» — объявлял он со смесью облегчения и разочарования. Ну а в день, когда сын Майка все же появился на свет, новоиспеченный отец и вовсе плакал от счастья, обнимая и целуя всех, кого встречал на своем пути, не делая исключения для растерянного и смущенного Леви. И отчего-то чужая столь бурная радость по поводу рождения ребенка не вызывала уже у Аккермана недоумения и раздражения. А то, как безумно счастлив за Захариусов был Эрвин, показалось ему не странным и нелепым, а трогательным и невероятно милым. Смит все так же, по сути, жил в корпоративной квартире, где они с Леви по-прежнему редко пересекались, так как каждый торчал в своей комнате, не вторгаясь в личные границы другого. Поэтому, когда в один из таких вечеров Аккерман увидел, что дверь его собственной комнаты приоткрыта, он удивился, ведь точно помнил, что закрывал ее перед уходом. А зайдя внутрь и включив свет, он застыл на месте, заметив, что на его подушке лежит сложенный пополам листок. Ощущая, как потеют ладони и учащенно бьется сердце, Леви подошел к постели и взял записку. Открыл ее и вновь почувствовал себя шестнадцатилетним мальчишкой, отчаянно покраснев и глупо заулыбавшись. Черт возьми, спустя десятилетие это снова были стихи.