Deus Mundi Novi

I

      «Кто я для тебя?» Его слова до сих пор резонируют в ушах, вторя шуму проточной воды. Капли методично стекают по обнажённому телу, обрисовывая силуэты многочисленных шрамов, со стуком падают на дно чугунной ванны. Крепкое тело, покорно склонив шею под сильную струю, мелко содрогается от приглушённых, унизительных рыданий, эхом растворяющихся в белом шуме.       «Моя семья». На хмуром лице появляется непрошеная улыбка — как тогда: широкая, солнечная, искренняя — такой она улыбалась только ему. Когда была счастлива и спокойна, когда её жизнь имела смысл. Больше всего на свете она боялась потерять его — свой смысл — и снова остаться одна, и когда это произошло, она до последнего отказывалась верить, мириться с пожирающей изнутри чёрной дырой, не оставляющей ничего, кроме зияющей пустоты. Скорбь и печаль отныне составляют ей компанию: лишившись даже общества Армина, единственного, на кого ещё смела рассчитывать, она тонула в пучине собственной беспомощности, потерянная, запутанная, смятенная.       Люди привыкли видеть её непоколебимой скалой — грозной, решительной, воинственной. Она не боялась смерти, терпела любые лишения и нагрузки, всегда подставляла своё надёжное плечо, а её боевые таланты поражали даже самых опытных военнослужащих. «Эта девчонка стоит целого взвода!» — так о ней говорили? Так говорили о той, чья жизнь, как оказалось, не стоит ничего? Рабыня, беспрекословно подчиняющаяся малейшему приказу своего хозяина, мимолётному взмаху его руки. Скованная невидимыми цепями долга и счастливая их носить!       Ненавидимая тем, ради кого бросалась в самое пекло.       Ведь это были больше, чем слова. Он словно разрезал все нити, соединяющие их, оттолкнул её так, как не делал ещё никогда — ни в гневе, ни от обиды, ни от стремления к самостоятельности. «Я всегда ненавидел тебя» — и это «всегда» ранило больнее, чем она ожидала: а как же мама и папа, а как же кадетский корпус, а как же все те разы, что она жертвовала своим благополучием ради его? не думая о себе, бросалась в бой? закрывала своей спиной? незаметно перекладывала еду со своей тарелки, чтобы он хорошо питался? поправляла одеяло во сне, чтобы он не простыл?       Он прав. Она не думает своей головой — она не думает о себе. Это всего лишь инстинкты, условные рефлексы или, может, команды? Может, много лет назад её просто приручили, точно дикого зверя, повязав не шарф вокруг шеи, а тугой ошейник?       Она не смогла его убить. Там, стоя возле самой головы Титана-Прародителя, сжимая в руках ледяную сталь клинка, она не решилась занести его. Только звон отброшенного в страхе оружия вернул её в сознание — что я делаю?       Что я делаю? Что я делаю? Ч т о я д е л а ю?       Она не знает. Не знает, что хочет, не знает, к чему стремится. Привыкшая притуплять любые проявления собственной личности, она неосознанно превратилась не в идеального солдата, но в идеального цепного пса — преданного настолько, что снова ластится к руке хозяина, сжимающего тяжёлую палку для нового удара.       А если он сейчас позовёт её, она пойдёт?..       Микаса выключает воду и, обернувшись в полотенце, выходит из маленькой ванной комнаты выделенной квартиры. Новый начальник поселил их на третьем этаже жилого блока военной полиции, где ранее размещались только высшие чины, поэтому обстановка жилища разительно отличалась от привычных казарменных условий: двуспальная кровать с резным изголовьем, массивное трюмо с мягким низким стулом, двустворчатый шкаф из лакированного дерева и большой письменный стол у окна с видом на плац. Ранним утром там происходят построения новобранцев (безусловно, йегеристов), смена королевского караула и в перспективе военные парады. Но сейчас — удручающее бездействие.       В дверь деликатно стучат, Микаса, не имея тени стыда, открывает гостю в одном полотенце.       Жан, обескураженно замерев в проходе на долю секунды, понимает, что лучше пройти внутрь, исключив риск случайным свидетелям застать обнаженную полицейскую в открытых дверях. Молодой человек не сдерживает беглого взгляда на углы её ключиц, на оголённые плечи, на волнующие линии её груди…       Аккерман поворачивается к нему спиной и возобновляет утренний туалет, вытирая волосы возле зеркала. Чёрные короткие пряди, особенно непослушные после мытья, стремятся завиться у кончиков или принять другое причудливое положение.       — Хотел сказать, нас вызывают ко двору, — молодой человек старательно отводит взгляд, и без того зная, насколько прекрасна Микаса. И как не менее прекрасно поставлен её удар. — Если, в общем, не хочешь идти… Я могу солгать, что ты не здорова. Я понимаю…       — Я в порядке. Я пойду.       Они оба понимают, кого рискуют там встретить, но по негласного договору имена королевской четы не произносят. С одной стороны, Жан безусловно рад возможности побыть с Микасой наедине и отведённую им роль воспринял с воодушевлением и предвкушением. К тому же, он изначально мечтал о безопасной жизни во внутренних районах: должность полицейского, личный кабинет, отглаженный китель с благородным единорогом на спине! А там — достаток, большая квартира, красавица-жена, семеро по лавкам…       А с другой стороны, он видит, как она страдает — и сердце кровью обливается. Он рад бы протянуть ей руку помощи, рад бы вытянуть на свет из этой пучины — но каждый раз обжигается о её равнодушие. Почему лучшая из женщин полюбила худшего из мужчин?       Микаса размеренно готовит форму, словно не обращая внимания на присутствие постороннего. Она привыкла к жизни по уставу и не воспринимает любого из их выпуска не иначе как сослуживцем.       — Я на улице, — бросает Жан и выходит на спасительный воздух, стоит девушке развязать льняной узел под мышкой.       В коридоре он прокручивает все слова, какими мог бы её ободрить, но ничего, кроме отборных ругательств в адрес Эрена, на ум не приходит. Вряд ли она обрадуется это услышать. А что он может сказать? «Прости конечно, но твой обожаемый Эрен — редкостный ублюдок, погубивший всё человечество. Я, кстати, такого не делал, может, выйдешь за меня?»       Вот же, придурок. Конечно, так она и прыгнет тебе на шею — только чтобы свернуть её.       Не проходит и пяти минут, как Микаса покидает комнату и, закрыв дверь на ключ, спускается к Жану. Тот успевает освежиться, вернуть себе способность более-менее трезвой оценки и уверенный взгляд. Они обмениваются короткими кивками, будто только увидевшись.       Офицеры пересекают плац, проходят здания, отведенные под склады провизии, и выходят за забор территории базы военной полиции. Им придётся преодолеть не малый отрезок расстояния, но Жан отказался от предложения представителя короля о предоставлении личного извозчика, не желая выглядеть в глазах Микасы холёным, изнеженным свалившимися привилегиями слабаком. В конце концов, этому маршруту не сравниться с марш-бросками во время обучения.       Встречающиеся кадеты отдают им честь, молодой человек сначала отвечает снисходительными кивками, но, замечая безразличие спутницы, нагоняет её и старается не пересекаться взглядами с другими прохожими. Он даже пробует завязать с ней разговор — хотя бы и о неожиданном требовании явиться на королевский двор, но, стоит Аккерман проигнорировать уже первую реплику, как Жан оставляет попытки. Когда они выходят на рыночную площадь, где в полуденный час кипит жизнь, со всех сторон доносятся перебивающие друг друга голоса, сливающиеся в одну неразбираемую какофонию, запахи свежего хлеба, рыбьих потрохов и накрахмаленных тканей соединяются в непередаваемый купаж, то стакиваются с неожиданной картиной.       Несколько бывших солдат гарнизона, присоединившиеся к йегеристам, раздают людям тёплые вещи и мешочки с монетами. На лицах простых работяг очевидная радость и странное, бессознательное беспокойство, они без паники и возражений по очереди получают предназначенные вещи и освобождают место другим.       — Первый пароход отправляется в час после полудня! Второй — через тридцать минут! Третий — в два! Проинформируйте всех! — новобранцы, получив приказ, разбегаются по улице. Суеты совсем не заметно, кажется, солдаты отрабатывают привычный план действий, словно прекрасно осведомленные о причинах, последствиях и всех необходимых действиях при эвакуации гражданских лиц.       Эвакуации?       — Что здесь происходит? — властным тоном интересуется Жан, словно одним голосом стремясь показать свой статус.       Йегерист, предположительно, старший из присутствующих, приложив кулак к груди, приветствует героев.       — Исполняем поручение Его Величества, сэр! Лейтенант королевской гвардии, Норман Уильямс, сэр! — солдат снова отдаёт честь. Жану приходится скомандовать «вольно».       — Какое поручение? Это ведь не просто благотворительная раздача провианта?       — Никак нет, сэр! Мы готовим гражданских к временной эвакуации в восточные районы!       Жан и Микасы обмениваются красноречивыми взглядами. Они слышат об этом впервые.       — Причина эвакуации?       — Специальная операция по обезвреживанию титана, сэр! Руководит Его Величество лично!       Какого титана?.. Армин и Энни покинули Парадиз два дня назад, Райнер и Пик находятся под стражей королевского гарнизона, их держат в подземных тюрмах и пытают, намереваясь узнать военные секреты Марли, они настолько изнемождены, что совершенно не представляют угрозы. Неужели они про маленького Фалько? Но с ним же капитан Леви! Более того, «Его Величество» сам оставил его под опекой бывшего наставника, не демонстрируя стремлений убить мальчика или съесть его: первое ему совершенно не выгодно, а второе — отголоски совести не позволяют сделать?..       — Звероподобного? — голос Микасы, полный холодной ярости, внушает ужас даже Жану, что говорить про несчастного лейтенанта.       Тот, опустив глаза, незаметно кивает. Значит, они нашли его раньше, чем предполагала главнокомандующая. Нашли — и? «Обезвредить» — что это значит? Если гвардия эвакуирует мирное население, чтобы минимизировать потери, Эрен предполагает, что новый носитель непредсказуем и опасен? Но это разве не новорождённый ребёнок? Разумеется, младенец вряд ли контролирует перевоплощения, но как они вообще поняли, как они его нашли, если за последние неполные две недели послевоенного спокойствия группа Ханджи не зафиксировала ни одного перевоплощения? — ни взрыва, ни вспышки, ни молнии. Да и люди бы заметили, были бы повреждения зданий, потери среди солдат и гражданских: это же не свободное пространство за стенами, это густонаселённый город — здесь титану даже развернуться негде!       Не расспрашивая больше солдата: вряд ли его просветили в подробности проведения операции — Микаса хватает Жана под локоть и ускоренным шагом продвигается через толпу на площади в направлении королевской резиденции.       Остаток пути преодолевают в напряженном молчании.

II

      На блокпосте их встречают и досматривают два солдата гвардии, затем один из них уходит, чтобы доложить офицеру. Пока полицейские ожидают сопровождающего, оставшийся солдат с интересом их осматривает.       — Почему вы не перейдёте в гвардию? — вопрос кажется неожиданным и неуместным. Микаса даже не поворачивается на обращение, а Жан, надавив пальцами на внутренние уголки глаза, демонстративно выдыхает.       — Это не для нас.       Глупая, неясная формулировка для сокрытия личной неприязни как к правящему монарху, так и ко всему, что он делает. Пусть солдатик просто решит, что героям близко по духу другое подразделение.       — Но ваш переход сопроводили бы завидным повышением! Я слышал, что госпожу Аккерман даже хотели поставить во главе гвардии и даровать звание генерала!       — Ладно, слушай, не твоё дело. Перевелись в полицию потому, что так решили.       Казалось бы, на исчерпывающую реплику Кирштайна можно было ответить только смиренным молчанием, но солдат, даже когда из соседнего здания вышел офицер гвардии, не оставил попыток выпытать истинные причины их выбора.       — Неужели вы не хотели бы быть рядом со своим Королём, стать для него надёжным мечом и щи—       — Замолчи.       Жана снова передёргивает от голоса Микасы — приглушенного, хрипловатого, полного мрачной свирепости. Только тогда солдат опускает голову, точно от удара, и исполняет приказ старшей по званию, скрываясь в окне блокпоста.       Когда офицер приближается, полицейские с досадой обнаруживают самодовольного Флока, и Жан несдержанно цокает языком. Микаса дёргает его за манжет — не скажи лишнего.       — Горячо приветствую дорогих товарищей! — заливисто сообщает бывший разведчик, верный пёс Короля. Не дождавшись хотя бы формального приветствия, он, раздражённо осмотрев Кирштайна с ног до головы, наконец объясняет необходимость их прихода ко двору. — Для вас есть задание от Её Величества.       От Хистории? С ней что-то случилось, и ей нужна помощь? Что этот ублюдок с ней сделал? — Жан сжимает кулаки, подавляя нахлынувшую волну гнева и беспокойства за подругу.       — Почему этим не займётся гвардия? — Флок улыбается, пока Микаса выжидающе смотрит ему в глаза.       — Личная просьба Королевы. Если бы Вы изначально перешли к нам, таких неурядиц не возникло бы.       — Сказали же, мы не—       — Я говорю только с госпожой Аккерман, — обрывает гвардеец, вынуждая Жана озадаченно и больше рефлекторно, чем намеренно, замолчать. — Ведь Вы получили письмо?       Жан впервые слышит о письме от королевского двора для Микасы и готов спорить, что остальные разведчики о нём тоже ничего не знают. Неужели и ей грозило продвижение по службе? Значит, тот солдат не лгал о звании генерала и руководстве всеми гвардейскими силами? Если бы она согласилась, то поистине стала бы мечом и щитом своего Короля: впрочем, для неё ничего бы не поменялось, только дополнительные формальные регалии для обеих сторон.       — Вы предложили — я отказалась. От письма остался только пепел.       Флок разочарованно поджимает губы и наконец пропускает их в северное крыло дворца, отведённое военному командованию. Раньше разведчики не были в этой части королевской резиденции, они были почётными гостями оба раза, что приезжали сюда, и в помещения охраны их не водили. Однако времени на изучение жилых комнат гвардейцев нет, Флок скоро ведёт их прямыми широкими коридорами, предположительно, имея какую-то конечную точку назначения в виде комнаты для приёмов, где они и получат конкретные указания. Офицер идёт впереди, полицейские — на шаг сзади, плечом к плечу, словно страхуя друг друга от обоюдного стремления врезать по наглому лицу гвардейца.       Видимо, Флоку скучно идти в тишине, или сегодняшний день объявили днём агитации в ряды гвардии, и тот, кто сможет уговорить Микасу, получит не иначе как личную признательность Его Величества и немалый участок земли во внутренних районах. Точнее, там, что когда-то было внутренними районами.       — И всё-таки, госпожа Аккерман, — факт обращения по фамилии только сильнее злит девушку, и она настраивается на самоконтроль в условиях дальнейшей изощрённой провокации. Боковым зрением она замечает, что Жан не спускает с неё внимательного взгляда. — Если Вам претит служба в гвардии, почему бы Вам не выбрать другой титул?       — Какой ещё титул? — Жан не выдерживает из любопытства, поздно осознавая, что нарвётся на новую грубость, которая выведёт его из себя уже окончательно. Тем не менее, Флок отвечает спокойно, видя, что сама Микаса уточнять не стала.       — Как же: она может быть фавориткой Его Величества! А их будущие дети станут преданной опорой короны — драгоценная кровь Аккерманов возьмет своё!       Микаса резко останавливается посреди коридора, Жан сразу с ней, замечая её реакцию. Флоку приходится обернуться, чтобы встретиться с полицейской глазами. Дикий, безумный взгляд, полный ярости и такой ментальной силы, что гвардеец замирает от настоящего испуга и нервно сглатывает. Он знает, конечно, знает, насколько опасны и физически могущественны Аккерманы, точно дикие звери, они безудержны и кровожадны, однако, считал, что может не стараться выбирать выражения и оставаться безнаказанным. В конце концов, она благоразумная и не станет нападать на него на самой базе королевской гвардии? Учитывая, что из Аккерманов остались только Леви и Микаса, а первый безвозвратно потерял боеспособность из-за многочисленных ранений, полученных в финальной битве, Микаса полноправно является сильнейшим воином человечества. Вряд ли Флоку нужен такой враг.       — Я избавлю своих потомков, — голос Микасы низок и глубок, пускает волну мурашек по спине и без того впечатленного Жана, — от проклятия рабского подчинения. Их просто не будет. На мне и Леви закончится скорбная участь рода Аккерманов.       Жану неприятно такое слышать. Неужели она твёрдо решила никогда не заводить семью и никого после себя не оставить? А вот Флок обрадован фактом того, что ему снова удалось избежать избиения. Радость оказывается мимолётной: в секунду Микаса — вплотную перед ним, хватает его за воротник кителя и легко поднимает в воздух, с силой припечатав к стене.       — П-простите, — сдавленно шепчет гвардеец, его лицо постепенно краснеет от сжатия дыхательных путей. Микаса не ослабляет хватки: это слишком мало для него. Она хочет, чтобы он умер — и она готова убить его прямо сейчас.       Жан кладёт ей руку на плечо, вынуждая успокоиться, девушка не прекращает, но и не отталкивает товарища.       Голос из-за дальней двери занимает всё внимание полицейских, и Микаса неосознанно ослабляет хватку. Флок обессиленно падает на пол, тяжёло кашляет, пытаясь надышаться.       —…у меня до сих пор немного ноги дрожат! Это было, — смущённый смешок, — волнующе, как впервые! — случайные слушатели сразу узнают голос Хистории и, не сговариваясь, крадучись приближаются к двери. — И щёки опять горят!       Микаса и Жан обмениваются взглядами. Тот пожимает плечами, хотя некоторые недостойные мысли насчёт предмета такой реакции всё-таки возникают у него в голове. Аккерман же, перемещая вес на оставленную ногу, готова, кажется, выбить дверь.       — Я рад, что тебе понравилась та лошадь.       Взгляд Микасы впечатывается в закрытую дверь, желая прожечь преграду и в получившемся окошке увидеть мирно беседующих супругов. Это Эрен. Эрен и Хистория — разговаривают как ни в чём не бывало: она не хотела убить его, он не заставлял её выходить за него и рожать ему наследника, а перед этим не уничтожил большую часть человечества и не предал своих друзей. Просто стандартная семейная посиделка за чашечкой чая.       Её переполняют смешанные чувства: она очень хочет его увидеть, поговорить с ним — да хотя бы просто ещё раз услышать его голос, и вместе с тем до дрожи его боится. Боится того, что он может сказать ей. Прогонит? Проклянёт? Кем она станет сегодня — грязью, прилившей к ботинку, или, может, жалкой шавкой?       — Ваше Величество! — кричит пришедший в себя Флок и подрывается к двери. Микаса стратегически отходит назад, к Жану, который, осторожно коснувшись её руки — какие холодные руки! — просит успокоиться. Девушка, не помня себя от предстоящей встречи, выбирает точку пространства, сжимает кулаки и старается не отводить взгляда от спасительной пустоты. Она может просто ничего не говорить, просто не смотреть на него и отвлечься на посторонние мысли, чтобы не вслушиваться в его слова. Дверь открывается.       Флок проходит первый и своей спиной перекрывает обзор.       — Ваше Величество, — повторяет гвардеец и поочередно кланяется каждому из королевской семьи. — По Вашему указанию прибыли офицеры Кирштайн и Аккерман.       Опять фамилия. Опять напоминание о том, кто она.       — Спасибо большое, пригласи! — голос Хистории дрожит от волнения, она приветственно встаёт с дивана и обращает взгляд на дверной проём, в котором показываются названные офицеры. Жан спокойно склоняет голову и, заведя одну руку Микасе за спину, слегка надавливает на точку на позвоночнике, направляя вниз её одеревеневшее тело. Он коротко смотрит на лицо подруги и обнаруживает гамму эмоций, выразившихся только в плотно сжатых губах и потерянном расфокусированном взгляде. — Простите, что пришлось оторвать вас от службы.       Жан не теряется, сохраняя вежливую полуулыбку, он смотрит на королеву, боковым зрением фиксируя поведение Эрена. Тот рисует незаинтересованность в происходящем, отвернув голову к окну, и медленно пьет чай из фарфоровой чашки.       — Для нас честь быть Вам полезными, — нарочито услужливо парирует полицейский, и Хистория, понимая это, растерянно просит Флока выйти, объясняя, что его помощь здесь больше не нужна. Бедняжка не догадывается, что причина их отстраненной неискренности кроется не в присутствии постороннего гвардейца. Поставив на стол дополнительные две чашки, королева сама наливает чай и приглашает гостей присесть.       — Благодарим Вас, мы постоим.       Жан непоколебим и решителен. Микаса готова пожать ему руку за выполнение дипломатических функций, но только после того, как они покинут это душное помещение. Кажется, у неё снова болит голова.       Очередное напоминание.       Хистория садится на диван и сжимает руки на коленях. Ей жаль, что всё так происходит. Она поняла Эрена — почему они не могут понять? Почему Микаса, самый ближайший и самый дорогой человек для Эрена, не осталась рядом, не присоединилась к гвардии? Почему сейчас смотрит на него исподлобья, и любя, и ненавидя больше всех на свете?       — Я хотела попросить вас сопроводить меня до детского приюта. Мы так редко бываем вместе, да и с этим местом связано много хороших воспоминаний. Останемся на день или два, — королева трогательно улыбается, для неё тот приют действительно особенный, но полицейские её настроя не разделяют. Очевидно, что эта неожиданная поездка связана с эвакуацией гражданских лиц и неясной операцией по поимке Звероподобного. Их двоих просто хотят вывезти из города, используя Хисторию как предлог. Знает ли она обо всех подробностях того, о чём просит? В какую часть плана её просветил Эрен?       Жан и Микаса переглядываются. «Прости, королева, но нет, мы не доверяем этому хитрому засранцу и хотим остаться посмотреть, что он затеял». Определенно, правда, которую не стоит озвучивать.       — Это приказ? — ментальное давление Микасы действует даже на Хисторию. Та, замявшись, переводит взгляд на короля, что подтверждает догадку о том, что это была его идея.       — Это приказ.       На секунду Микаса неосознанно сталкивается с Эреном взглядом, но тут же отводит глаза. Она чувствует себя маленькой и беззащитной, как когда много лет назад её похитили рабовладельцы. Только тогда её спас юный герой с горящими решимостью глазами, дав первую и самую главную в её жизни команду: «Борись!»; а теперь — он сидит перед ней и уничтожает одним взглядом.       — Тогда нам ничего не остаётся, кроме как повиноваться! — иронично заключает Жан, чувствуя, как Аккерман сжимает манжет его плаща. Только этот жест является не попыткой осадить сослуживца, а благодарным принятием спасательного круга. — Смею предположить, мы отправимся до двух часов после полудня?       — Ну да, лучше поехать пораньше, — Хистория снова улыбается, пытаясь вложить в эту улыбку все свои извинения. — У нас есть больше часа на сборы, если вам что-то нужно сделать… Наверняка у вас были планы, а моя просьба разрушила их… — королева беспокойно заламывает пальцы. — Вам должны предоставить снаряжение, зайдите, пожалуйста, на оружейный склад.       Снаряжение? Это уже интересно. Неужели выдадут приводы? С другой стороны, зачем — если на пути к приюту только открытое пространство степи?       — Разрешите выполнять?       — Да. Увидимся, ребята…       Хистория снова силится подняться, чтобы проводить офицеров, но оказывается остановлена королём. Выждав, пока Жан первый покинет комнату, чтобы придержать Микасе дверь, Эрен воплощает в реальность кошмар последней.       — Микаса, — та замирает в дверях. К сожалению, это обращение она услышала слишком отчётливо, чтобы правдоподобно отыграть отсутствие реакции. Она не оборачивается, но терпеливо ждёт, что он скажет. Ей показалось, что его голос был не слишком холодным — даже вполне обычным — и эта незначительная деталь словно вдохнула в неё жизнь. — Я рад, что ты сняла этот дурацкий шарф.       Что? Она его не сняла. Этот дурацкий шарф сейчас обмотан вокруг поясницы, так, чтобы дополнительный неестественный объем не был заметен со стороны: благо, массивный плащ полиции в принципе обтекает все резкие рельефы.       Она коротко кивает, желая обозначить, что услышала его, переступает порог, чтобы перейти наконец в коридор и покинуть нежелательную компанию. Но Эрен снова не позволяет ей уйти.       — Армин, — что, что ты хочешь сказать о нём? Что твой друг раб, и твоя подруга рабыня? — Армин не пересказывал тебе наш с ним разговор?       Неожиданно. Микаса вся превращается в память: ничего такого. Какой разговор? На ум приходит только тот последний, за столом в ресторане Николло. Были какие-то другие? Она не может вспомнить, чтобы Армина одного или с главнокомандующей вызывали на аудиенцию к королю.       — Какой разговор? — шепчет она.       — Не важно. Я понял, что нет. Это хорошо.       Она оборачивается на него через плечо. Только в этот раз он отводит взгляд первый.

III

      К разочарованию офицеров, на складе им выдают только ракетницы — будто в них в принципе есть теперь нужда — и один револьвер. Микаса не возражает, когда его забирает Жан.       В комплекте с ракетницей три вида сигнальных патронов. Полицейские обговаривают значение каждого сигнала на случай экстренной ситуации: красный — нападение йегеристов (риск встретить разбойников по пути к приюту кажется абсурдным); чёрный — нападение титана (в том числе Эрена); зелёный — для обозначения нынешнего местоположения. В качестве возможного пространственного ориентира выбирают Лес Гигантских деревьев — мало ли, придётся разминуться.       Определяют дальнейший план действий: как только покинут город — допросят Хисторию, даже если она знает немного: им важна любая информация. Если даже рядовые солдаты знают о спецоперации, как эти новости прошли мимо них? Кто-то создал все условия, чтобы полицейские не узнали о готовящемся перехвате Звероподобного до сегодняшнего дня.       Они расходятся каждый в свою квартиру, используя предоставленное свободное время в личных целях. Микаса тратит время на то, чтобы разложить под одеждой метательные ножи и обдумать слова, брошенные Эреном ей в след.       Какой разговор? Почему Армин не рассказал ей, если это важно? Очевидно, что это касается их троих. Тогда, нужно учитывать, что Эрен обрадовался, что о предмете их диалога она всё-таки не знает. Или ей показалось, что обрадовался? Может, наоборот, он был расстроен? Ни в чём нельзя быть уверенной: она уже убедилась на своём опыте, что совсем его не знает. Ведь если бы ему хотелось, чтобы она оставалась в полном неведении, он в принципе не поднял бы эту тему и не закрыл её так неожиданно, разбудив, фактически, только сильнейшее любопытство. Нужно спросить Армина, как он вернётся: он не сумеет ей солгать. Даже если это ранит её, она должна услышать. Уже ничто не способно сделать ей больнее.       Или способно.       Офицеры возвращаются в резиденцию на предоставленных лошадях, осматривают крытый экипаж на наличие подозрительных предметов — ничего не вшито в сиденья, не спрятано за спинками, не закрыто досками на полу. По крайней мере, они отсекают одну возможность покушения на королеву, но бдительности терять не стоит.       Жан всматривается в немногочисленное сопровождение, вынуждая всех открыть лица и назвать свои имена, отмечает, что Флок с ними не едет — это не может не радовать — но личности гвардейцев в принципе ему знакомы. Скорее всего, если на королеву собирались напасть свои, исполнители попытались бы изменить внешность или выбрали бы ещё не засветившихся йегеристов, чтобы исключить возможность узнавания в случае неуспешного завершения миссии.       Когда Кирштайн заканчивает с гвардейцами, он возвращается к Микасе, передавшей лошадей на королевскую конюшню, поскольку полицейским наказали ехать в экипаже с королевой (что способствует сподручному допросу), однако, останавливается в шаге от неё, заметив, на что она смотрит.       На крыльце стоит Хистория и, обернувшись к зданию, внимательно слушает указания короля, расслабленно прислонившегося к дверному косяку. Похоже, пристальное наблюдение они не замечают, а сама Аккерман фиксирует каждую легкую улыбку королевы, каждый взгляд короля и движение его пальцев, когда он просит супругу приблизиться. Он шепчет ей что-то на самое ухо, небрежно отодвинув прядь её волос. Девушка неожиданно краснеет и, привстав на носочки, целует мужа в уголок губ. Тот на секунду закрывает глаза.       Почему? Почему она не позволила себе навредить ему, а он губит её бесконечное количество раз?       Микаса жмурится, пытаясь отогнать наваждение.       — Ваше Величество, всё готово к отбытию! — она даже не замечает, как Жан оказывается совсем рядом, но его громкий голос возвращает её в реальность. Эрен и Хистория сразу обращают на него внимание и расходятся. Королева, бросив растерянный взгляд на мрачную Микасу, опускает глаза и сдерживает порыв снова обернуться на мужа. Жан открывает ей дверь и пропускает в экипаж, склонившись. — Держись, выедем из города — так сразу, — обращается к Аккерман шепотом.       Микаса кивает и, вернув самообладание, не удостаивает короля взглядом и исчезает в экипаже в след за Её Величеством.

IV

      Едут уже минут десять. Окна экипажа закрыты плотной тканью, так и не скажешь, что проезжают. Офицеры сидят вместе напротив королевы, не спуская с неё одинаково испытывающего взгляда. У них одна причина сомневаться в ней, но разные мнения насчёт увиденного на крыльце: если Жан считает, что Хистория прониклась планами обезумившего ублюдка и согласна помогать ему, то Микаса едва сдерживается, чтобы не зажать её хрупкую шейку в своих сильных руках — она не скрывает яростной ревности.       Хистория не решается нарушить молчание. Микаса не видит смысла в диалоге в принципе. Жан снова берёт дипломатические функции на себя.       — Мы, конечно, очень рады, что ты отказалась от идеи убить Эрена, — негромко начинает он, стараясь звучать убедительно дружелюбно и не привлечь внимание сопровождающих гвардейцев. — Но нам хотелось бы узнать это сейчас, если ты перешла на его сторону и не намерена помогать нам.       — Я могу объяснить, — девушка сжимает ткань прогулочного платья, опустив глаза. — Он совсем не плохой. Мы все его не так поняли: он делает это, чтобы защитить всех нас. Он радикален, немного жесток… но… заботится о своих друзьях… он отправил нас подальше, чтобы мы не пострадали от—       — А говорила: страшно! мерзко! Что, уже совсем не мерзко целовать его?! — Микаса подрывается к Хистории, но Жан вовремя хватает её руки и тянет на себя.       Ему не совладать с Микасой: она сильнее и быстрее — приходится обхватить её со спины и прижать руками к себе, почти ложась на широкое сидение и помещая её сверху. Жест выходит слишком тактильный, но он старается не думать ни о чём, кроме необходимости остановить её. Она дёргается и рычит, но безмолвное упорство оппонента вскоре вынуждает её немного успокоиться.       — Сделаешь нам хуже, подумай, — шепчет на ухо, обдавая кожу горячим дыханием. — Подумай об Армине, об остальных, ведь мы не знаем, где они, что с ними сделают. Подумай о Леви и детях. Подумай о Райнере и Пик. Мы сейчас в невыгодном положении, — не просит подумать только о нём самом: неловко. Обращаясь к ней, смущается сам, взволнован от близости и её эмоциональной реакции. Она ведь не железная — а очень чувствительная, хрупкая, точно хрусталь. Ему хочется прижаться губами к её шее, подарить всю нежность, на которую только способен, покой и любовь, которые она заслужила. Но ей не нужна его любовь.       Микаса закрывает глаза и, не сдерживая всхлипа, прикусывает губу. Дело вовсе не в Хистории. А в том, что больнее есть куда — и она уверена, что это не последнее, что ей придётся испытать.       Хистория не двигается, она всё понимает и винит себя за трусость — за тот несерьёзный, благодарный поцелуй. Она не знала, что их видели. А если бы не видели — ей было бы спокойнее? Так она считает его врагом или нет? Так боится ли она его?       — Он просил рассказать вам не раньше, как мы приедем в приют, — она понимает, что они хотят услышать. Дорога займёт несколько часов, за это время можно два раза найти и съесть Звероподобного, им нельзя терять ни минуты. — До того я ничего не скажу. Простите. Но так правда будет лучше.       — Значит, мы будем тебя пытать прямо тут, — сквозь зубы хрипит Микаса, однако, остаётся неподвижной, позволяя Жану немного отдохнуть и ослабить хватку. Она, в принципе, неудобств не испытывает, а вот молодому человеку пришлось изрядно повозиться с ней: она чувствует, как напряжены и дрожат его мышцы. — О чём вы разговаривали перед выходом? — Хистория опускает глаза и молчит. — О чём, Хистория? Чего ты так благоговейно трепетала перед ним?!       — Микаса, прошу, — Кирштайн прячет лицо в её волосах: они приятно пахнут. Он согласен, что у них нет времени на умиротворённое созерцание видов за окном экипажа и обсуждение погоды, но издеваться над королевой ни морально, ни физически он не собирается. К тому же, Микасе нужно освежить разум и перестать действовать импульсивно. Иначе они точно не смогут поговорить нормально. — Хистория, дай слово, что мы получим ответы на все свои вопросы, как только приедем, и если мы захотим покинуть приют незамедлительно, никто из гвардейцев не будет нам препятствовать.       Королева обескуражена просьбой. Она рада бы согласиться, но от неё сейчас мало что зависит. Эрен объяснил ей немного, она не знает, что в принципе он хочет сделать, однако, он пообещал, что у них у всех станет одной проблемой меньше.       — Всё так изменилось, — Хистория закрывает лицо руками, но слёз нет. — С тех самых пор, как я стала королевой. С тех самых пор, как вернули Марию.       Жан освобождает одну руку, убедившись, что Микаса оставила идею напасть на королеву, и осторожно приоткрывает штору, осматривает мелькающие пейзажи. Они покинули городские пределы, за окном тянется бесконечное зелёное поле, но предпринимать решительные действия ещё слишком рискованно, к тому же, у них почти нет оружия — только один револьвер. Он в целом сомневается, могут ли они сейчас что-то сделать, а если могут, то должны ли. Единственное, на что они могут рассчитывать, это на информацию от Хистории, затем им придётся решить на месте: возвращаться или нет.       — На крыльце он попросил только быть осторожнее, — Микаса обращает на неё всё ещё злобный, но внимательный взгляд. — Сказал, что я должна беречь себя и вынести здорового ребёнка. Микаса, послушай, — королева подбирает слова. — Ему нужна только моя кровь. Между нами нет любви.       — Моя кровь тоже играет со мной злую шутку, — видя, что девушка спокойна, Жан совсем отпускает её и, придерживая, помогает удобно сесть. — Как и между нами: он сказал, что ненавидит меня.       В экипаже повисает тишина. Об этом знали только лично присутствовавшие за тем столом, Микаса не позволила Армину рассказать об этом другим, будто до последнего отрицая факт услышанного. А теперь — говорит сама. Принимает. Если это вина её рода, ничего, кроме спасения своих потомков она сделать не может.       — И ты поверила? — за этот вопрос хочется дать Жану по лицу. — Он, конечно, осёл, мерзавец и ублюдок, — хочется ещё сильнее, — но он же не слепой, не тупой и не страдает забывчивостью. За всё, что ты для него сделала, он должен быть благодарен всю оставшуюся жизнь. А жить этот придурок обязан долго.       Микаса хмурится. Хистория хихикает. Микаса хмурится ещё сильнее. Они совсем не знают того, о чём говорят. Эрен избил Армина у неё на глазах, назвал их рабами и отрёкся от них — от своей семьи. Есть вещи, которые нельзя забыть.       У неё болит голова — спазмы невыносимо пульсируют в затылке и висках.       — Он не доверил бы тебе гвардию, если бы ненавидел.       Жану мысль Хистории кажется здравой, он кивает и с улыбкой смотрит на Микасу. Ему больно возвращать её мысли к Эрену, когда она только-только начала от него отдаляться, давая ему самому призрачный шанс на взаимность, но выносить её сердечные муки ещё больнее — ощущаются, как собственные, даже хуже. Аккерман, сложив руки на груди, устало прикрывает глаза, обозначив завершение разговора.       — Он просто знает, что я не смогу перечить его приказам. Он знает, что я закрою его собственной спиной. Ему нужна надёжная опора, как и сказал Флок.       Спорить бесполезно — ещё одна черта этого воинственного рода.       — Ну так… Просто не подчиняйся, — Жан пожимает плечами. — Живи для себя. По уставу, но для себя. Можешь немного для нас, для Армина там… Но больше заботься всё равно о себе.       — Я не умею.       Он ожидал, что она начнёт спорить, опять вспылит, но уже на него, а не на Хисторию, что ему придётся получить по лицу разок-другой, чтобы помочь ей выпустить пар, но простого, полного печали ответа он предусмотреть не мог. «Не умею» — оправдание и без того невиновной.       Да как этот мудак титанический посмел отвергнуть эту женщину?!

V

      Оставшийся путь проходит в тишине, только изредка Жан справляется у сопровождающих, где они едут и далеко ли до места назначения, и каждый раз получает неутешительный ответ: будто они и не двигаются вовсе, а время вокруг замерло. Он не может расслабиться и прекратить мыслительный процесс: не представляет, что они услышат от Хистории, как им действовать, как остановить Микасу, если услышанное снова разозлит её, беспокоится о её душевном состоянии, о товарищах, покинувших Парадиз, о Леви и ребятах, которые, как он узнал в перерыв, были эвакуированы ещё на первом пароходе.       А раньше всё казалось проще. Их врагами были неразумные уродливые гиганты, которых они убивали, не задумываясь, а теперь — даже и не сообразить сразу, кто их нынешний враг. Растоптанные Дрожью люди за морем? Обезумивший от обретенной силы двухдневный король? Эфемерный образ Звероподобного титана? А, может, новый носитель мог бы помочь им, и сейчас нужно стремглав бежать обратно, чтобы выбить из Эрена дурь и спасти младенца? Тогда о мирной службе придётся забыть, их точно не оставят в покое. А когда-нибудь они вообще смогут жить спокойно?       Наконец экипаж останавливается. Гвардейцы помогают королеве выйти, офицеры, покинув транспорт, осматривают горизонт на наличие преследования и сопровождающих в случае неоправданного увеличения их состава. Ничего подозрительного.       Здание приюта и прилегающая территория совсем не изменились за годы их отсутствия, даже реакция повзрослевшей Хистории не отличается от свойственной ей ранее, она с заботой и трепетом обходит стойла конюшен, хлев со свиньями и курятник, оценивает обстановку на грядках, не заботясь о состоянии кружевного светлого платья. Кажется, она решительно настроена здесь задержаться и убедиться в порядке всех составляющих быта сирот. Гвардейцы, получившие приказ во всём подчиняться Её Величеству, не выражают недовольств присоединению к труду, но полицейские, наблюдающие за развернувшейся суетой, совершенно не разделяют ничьи благородные порывы.       Хистория успевает переодеться, поприветствовать всех воспитанников и раздать им привезённые подарки, в то время как старшие работники готовят общий обед. Пользуясь тем, что служащие йегеристы остаются на улице выполнять указания королевы по огороду, офицеры, закрыв дверь отведённой комнаты, остаются с Хисторией наедине.       Микаса подпирает дверь старым шкафом, облокачивается об него сама, незаметно вооружаясь одним из спрятанных ранее ножей — маленький, изящный стилет гладко скользит в её руке, подчиняясь мимолётному жесту. Она не намерена использовать его против королевы, но готова перерезать глотку каждому, кто помешает их разговору.       Хистория сидит на кровати, поджав под себя ноги. Жан садится перед ней на низкий, вроде, детский, стул, но из-за разницы в росте их лица оказываются на одном уровне. Он старается отойти от амплуа полицейского и выглядеть просто её другом с кадетских времён, но общая давящая атмосфера, Микаса с ножом и неумолимо текущее время, ценность которого ощущаешь кожей, не дают расслабиться никому из присутствующих и правдоподобно отыграть мирную дружескую беседу.       — Хистория, пожалуйста. Не заставляй нас сомневаться в тебе.       Королева кивает.       — Да, я понимаю. Ещё рано, но я скажу сейчас, — она выдыхает и, подняв глаза на Жана, начинает рассказывать. — Ещё до коронации во дворец пришёл один мужчина. Я не говорила с ним сама, но видела, что он очень обеспокоен, он сильно плакал и просил казнить его. Его хотели передать полиции, может, он хочет сознаться в преступлении или просто не здоров… Но он сказал, что он — титан, монстр, и жить не должен. Сказал, что съел своих жену и сына. В это было сложно поверить, меня увели в покои, а к нему вышел Эрен.       — Ты больше ничего не слышала?       — Тогда — нет, но я очень переживала. Когда спросила об этом Луизу, девушку из гвардии, она сказала, что всё в порядке, чтобы я не волновалась по пустякам. Я не могла вам об этом сообщить, простите. Я не думала, что это серьёзно. И… за мной следили, за территорию дворца не выпускали совсем.       — Так, значит, это было «серьёзно»? — Микаса пропускает её извинения, возвращая к сути.       — Я узнала обо всём только вчера, Эрен напомнил мне про тот случай. Это он отправил меня сюда, подальше от города, сказал, чтобы я забрала вас двоих и задержала хотя бы на день, — они не говорят, что уже поняли это. Значит, он всё-таки хотел избавиться от Жана и Микасы, чтобы провернуть какие-то свои тёмные дела. — Тот мужчина, Гейл Тейлор, так его зовут, он — Звероподобный, — слушатели не сдерживают удивления. — Он рассказал Эрену, что работал в ресторане Николло, откуда украл бутылку дорогого вина, его жена была беременна, и он хотел отметить рождение ребёнка по-особенному.       — Отметил…       — Малыш появился на свет за городом, далеко от других людей, в разгар Дрожи. Вино пил только сам Гейл, ночью, чтобы не разбудить родных. А когда его сын проснулся… он стал кричать и плакать… и тогда Гейл превратился в тита—       — Подожди, ребёнок был Звероподобным? Значит, он обладал способностью Зика? — Жан оборачивается на Микасу, та, навострившись, не сводит с Хистории взгляда и напряжённо молчит.       — Выходит, что так… я не уверена, всё ли это, что рассказал Гейл Эрену, я знаю только с его слов. Но, когда титан съел женщину и ребёнка, то стал человеком обратно.       По крайней мере, ситуация проясняется хотя бы немного: понятно, почему они не заметили превращения, понятно, как Эрен нашёл Звероподобного — точнее, тот пришёл сам. Но неужели способность Зика создавать титанов из своей спинномозговой жидкости передалась и новорожденному малышу, новому носителю? Значит, сейчас эта способность у этого Гейла. А сам Гейл где?..       — Где сейчас этот мужчина?       — Эрен держал его при себе всё это время. Они много разговаривали.       — Вербовал, что ли. А про сегодня что-нибудь знаешь? Что за операция, из-за которой эвакуировали гражданских?       Хистория отрицательно крутит головой. Это же странно: зачем план-перехват, если Звероподобный уже на его стороне? Не доверяет и хочет проверить? Или сразит его в драке и съест сам? Но почему тогда не вывез его далеко за город, чтобы не пострадали ни военные, ни гражданские? Эвакуацию организовать всё-то сложнее, чем посадить в экипаж одного чудака. Он же сделал это с Микасой и Жаном — что стоило с этим Гейлом?       — Есть идеи? — Жан снова оборачивается на Микасу. Они долго смотрят друг другу в глаза. — Может ли он попытаться воспользоваться силой Зика, чтобы создать свою армию? Хочет провести какой-то эксперимент?       — Заключённых эвакуировали?       — Что? — вопрос Микасы ставит его в тупик. — Не знаю. Не думаю.       Жану кажется странным, что она об этом спрашивает, но, стоит только задуматься о потенциальной причине её любопытства, как всё становится очевидным и обоснованным. Однако поверить в это тяжёло и страшно: неужели они навсегда потеряли того доброго и смелого парня, что когда-то обещал уничтожить всех титанов? Он сам стал тем, против чего боролся.       Ужас и ярость в глазах Микасы не описать словами. Она не медлит, не сомневается и не спрашивает себя, как в тот раз, что ей делать. Всю свою жизнь она стремилась спасти Эрена от всех бед, но теперь ей нужно спасти его от самого себя. Она легко отодвигает массивный шкаф от прохода и, выбив дверь ударом ноги, выбегает из комнаты. Жан — за ней. Теперь они оба понимают замысел короля, и им нужно сделать всё, чтобы предотвратить его совершение. Пока план действий в голове не вырисовывается, действуют по наитию, не желая терять времени: разберутся, как вернутся в город. Наверное.       Хистория замирает в дверях, и Жан вынужден остановиться и посмотреть на неё. Она напугана, в её глазах читается непонимание и мольба.       Чёрт, они не могут её здесь оставить! Точнее, они не могут оставить её без присмотра, всех этих гвардейцев — тоже! Они могут подать какие-то сигналы, могут прийти на выручку гвардейцам в городе: сопровождающих у королевы всего пять человек, очевидно, основные силы остались там — но оставлять их нельзя. Они вооружены, они скоординированы и наверняка имеют указания на случай полицейского бунта.       Пока он стоит и решает, Микаса выбирает самую быструю лошадь и, проверив ракетницу, уже оказывается в седле.       Она торопится и даже не замечает, что Жан до сих пор не вышел из здания. Она не спрашивает, готов ли он, что, как он думает, им надо делать, — да ничего не спрашивает, мыслями она уже далеко отсюда.       Он понимает, что вынужден отпустить её одну, довериться ей, как делал это десятки раз прежде — Жан в ней не сомневается, конечно нет, но отпускать её тяжёло. Он выбегает на улицу и успевает застать Микасу.       — Микаса! — она оборачивается и ждёт, что он скажет. «Пожалуйста, будь осторожна!» «Пожалуйста, останься здесь, наплевать на остальных!» «Пожалуйста, думай о себе, не пытайся спасти других, особенно Эрена!» Но говорит лишь: — Зелёный, как будешь в городе. Повторный — как покинешь. Помни по лес!       Аккерман кивает и, ударив носками в бока лошади, отпускает её скорым галопом. Жан, провожая удаляющуюся фигуру всадницы, достаёт револьвер и, осмотрев полный барабан, поворачивается к вышедшим растерявшимся гвардейцам. Кто-то силится бросится в погоню, но офицер стреляет в воздух, и пуля проносится прямо над головой солдата.       — Не сметь! Всем сидеть тихо и не рыпаться! У вас какая задача? Охранять королеву? — так и охраняйте!       Хистория, разделяя настроения друзей по службе, приказывает гвардейцам вернуться на грядки, и никто, несмотря на откровенные возражения, не пытается ей перечить.

VI

      Путь на подготовленной гвардейской лошади удаётся сократить в два раза, но Микасе всё кажется медленным и выступающим против неё. Она гонит кобылу быстрее и быстрее, но замечает, что та, уставая, только замедляется. Солнце уже медленно клонится к горизонту, небо окрашивается болезненно яркими оттенками, и полицейская боится попасть в город уже к темноте, рискуя оставить сигнал ракетницы незамеченным.       В напряжении и тревоге она не может думать ни о чём, кроме развернувшейся в городе операции — разумеется, никакого перехвата Звероподобного не предвидится, эту информацию, очевидно, распространили среди подконтрольных солдат, не имея ни желания, ни возможности объяснять все истинные подробности. Легче создать образ врага и напугать им и военных, и гражданских, вынуждая ускоренно покинуть место событий, чем рассказать о стремлении короля уменьшить количество существующих носителей: не испортит ли это лицо нового правителя? точнее, не покажет ли это его истинное лицо? Наверное, так сейчас думает Жан: он ненавидит Эрена — не только за предательство бывших гуманистических идеалов, за риск, которому он легко подвергает тех, кто вынужден быть рядом.       Но Микаса так не думает. Её главная — единственная — цель это спасти всех, кого сможет, кого успеет, пока не падёт сама. Она не рабыня, она — воин. И она будет сражаться за тех, кого любит, за тех, кто ей дорог, кого считает семьёй, закрывать их своей спиной от града летящих снарядов. Больше никто не погибнет: она не позволит.       На подходе к городу она видит яркую вспышку, озарившую небо от взрыва. Уши закладывает от звука рушащихся фасадов зданий, земля трясётся от отголосков ударной волны. Очевидно, это титан. Но какой? К чему сейчас готовится?       Спрыгнув с лошади и оставив её без привязи (если будет битва, она должна убежать), Микаса едва не забывает про сигнал и подаёт его на ходу, бегом направляясь к оружейному складу. Если солдаты ушли — это ей на руку, если нет — она найдет, как договориться.       В огромном здании оказывается всего один гвардеец, ответственный за снаряжение. Вбежавшую полицейскую он встречает с нескрываемым удивлением, даже не отдав честь старшей по званию.       — Привод, срочно!       — Ч-чей приказ? — солдат, кажется, её лет, но слишком пугливый для своей профессии.       — Мой! Командующая гвардии, генерал Аккерман!       Услышав эти страшные слова и заметив грозное, искаженное яростью лицо названной командующей, молодой человек, трясясь и теряясь, едва совладает с собой и с трудом подносит к стойке выдачи набор для пространственного маневрирования. Модель старая, Микаса знаёт её, как свои пять пальцев. Скинув плащ полиции прямо перед гвардейцем, она расстегивает рубашку и разматывает шарф на пояснице, возвращает его на шею — привычнее, спокойнее — меньше, чем за минуту, надевает полный комплект снаряжения и, прихватив плащ, выбегает со склада.       Тревожную тишину заполняет утробный, будто физически тяжёлый рык титана. Ориентируясь на звук, Микаса поднимается в воздух, зацепившись крюком за здание высокой колокольни. Тело, соскучившиеся по чувству полёта, послушное, не чувствует нагрузки, Аккерман в отличной форме, полна злости и решимости, и готова ринуться в бой прямо сейчас. С колокольной башни просматривается большая часть города, осматривая западные районы, примыкающие к королевской резиденции, девушка пытается восстановить в памяти каждое здание, что находится на тех территориях. Долго думать не приходится: штаб бывшего гарнизона, отданный в распоряжение гвардии. Кажется, там до казни держали Добровольцев и теперь перевели оставшихся воинов Марли.       Микаса сжимает челюсти, наблюдая за медленными, неловкими движениями габаритной фигуры Звероподобного титана. Внешне он совершенно не отличается от версии Зика, но есть в нём что-то особенно пугающее, жуткое в неконтролируемой природе нового носителя. Огромные руки титана сминают двухэтажную постройку в считанных метрах от здания штаба. Подбираясь ближе, Микаса меняет положение, старается держаться повыше, чтобы не спускать взгляда с гиганта. Он не замечает её, садится на колени и, направляя взгляд вниз, лихорадочно разбирает волосатыми конечностями обломки здания. Что-то ищет. Или кого-то.       Микаса останавливается на крыше административного корпуса. Звероподобный от неё в десятке метров. Опять рычит.       Он открыт со спины, кажется, даже не думает защищать свой загривок, но она не торопится подбираться к нему вплотную и не намерена убивать. Потеря Звероподобного создаст только новую проблему: его опять надо будет искать, только вот, вряд ли несчастный носитель снова придёт к ним сам.       Внимательное ожидание Микасы оказывается вознаграждено: на дальней крыше хозяйственного корпуса она замечает ещё одну человеческую фигуру. Человек стоит без привода — она видит это ясно — возле самого края, наблюдает за действиями Звероподобного. Неожиданно титан поворачивает на него голову, и человек делает неопределённый жест рукой. Титан послушно встаёт. Огромная нога зависает в воздухе, согнутая в колене, и чудовище с небывалой силой обрушивает её на то, что прячется под обломками.       Вспышка. Взрыв. Земля опять дрожит, и порывы поднявшегося ветра норовят унести с крыши, удерживает только крепление привода. Микасе не сразу удаётся разлепить глаза и разглядеть что-то в пыльной дымке.       Бронированный, мощными ладонями ухватив лодыжку Звероподобного, с ощутимой тяжестью отбрасывает его назад, противник теряет равновесие и прыжком падает на землю, поднимая новую ударную волну. Микаса поднимается в воздух и держит курс к плечу Райнера. Невооруженным взглядом заметно, что перевоплощение далось ему непросто, к тому же, разведчики знают, что воинов Марли жестоко пытают, поэтому Бронированный быстро оседает на колено, но вынужденно встаёт, когда Звероподобный снова бросается в бой. Он выше, бодрее и решительнее, а Райнер держится только из чувства долга и стремления защитить выползающую из-под завала Пик. Она сильно ранена и не успевает регенерировать, похоже, потеряла ногу, поэтому не может встать, что говорить про перевоплощение в выносливого и быстрого Перевозчика.       Оказавшись в эпицентре сражения, Микаса оценивает ситуацию. На крыше хозяйственного корпуса, как она смогла разглядеть, стоит Эрен, но разведчица старается игнорировать этот факт и, снижаясь к Пик, сразу подхватывает её на руки, обескуражив последнюю, и подносит к безопасной дальней крыше.       Микаса снимает плащ и протягивает его Пик. Та сразу принимает, её движения лихорадочны, взгляд затуманен, и всё тело дрожит от боли и напряжения от регенерации целой конечности: левую ногу ниже колена оторвало, и сейчас горячий пар застилает открывшиеся мышечные волокна и торчащую кость.       — Что произошло? — Микаса помогает Пик надеть плащ, поскольку та явно мерзнёт, находясь в одной и без того порванной тюремной тунике.       — Эрен привел к нам мужчину, нового Звероподобного. Прямо при нас он приказал ему съесть меня, сказал, мои способности ему полезны, — Аккерман сжимает кулаки до хруста. — Тот колебался. Но не долго.       — Помогу Райнеру, потом покинем город, — Микаса снимает ракетницу с пояса и протягивает её титанше. — Сможешь дать сигнал, когда будем уходить? — Пик неуверенно кивает. — Это для Жана.       Секунда — и грузное тело Бронированного, снеся ряд мелких построек, обрушивается на здание штаба, едва не задев головой шпиль. Для разговоров больше нет времени: очевидно, Райнера изрядно потрепали, тот не может согнуть шею, чтобы направить голову и остальное тело вперёд и подняться. Микаса, цепляясь за опорные колонны, проносится у самой земли и подрывает сухожилия Звероподобного. Тот заливается глухим стоном и опускается на колени. Изрезанные мышцы покрываются паром, но, не успевает титан заметить стремительную фигуру, как теряет правую руку в локте. Звероподобный извивается и крутит головой, сам подставляя лицо для новой атаки: два лезвия одномоментно входят в глаза, ослепляя, и титан, отчаянно раскрыв рот, пытается зацепить незримого противника.       Микаса поднимается на самый затылок и, погрузив лезвия не так глубоко, как нужно, очерчивает кровавую полосу. Обессиленное чудовище падает навзничь.       Следующий ловкий рывок — и она уже на плече Райнера. Тот, поворачивая массивную, точно механическую, голову с характерным звуком, обращает на неё осмысленный взгляд.       — Пик цела. Мы должны уходить. Помнишь дорогу к Лесу Гигантских деревьев?       Огромная голова склоняется в согласии.       Со стороны дальнего корпуса раздаётся выстрел ракетницы, Микаса, сорвавшись с титанического плеча, подрывается к Пик. Зелёный сигнал выглядит символично на удручающем фоне темнеющего неба с взвешенными хлопьями пыли и пепла.       Вернувшись на гостеприимно раскрытую ладонь Бронированного титана с Пик на руках, Микаса бросает взгляд на лежащую фигуру Звероподобного. Из-за густого пара нельзя сказать, что происходит за завесой, но Эрен с крыши ушёл.       От длинных шагов пятнадцатиметрового титана немного трясёт, и глухие тяжёлые удары слышны за километры. На горизонте виднеются верхушки гигантских деревьев. Их ждёт новый виток бесконечной борьбы.