Where's my mind?

"Свобода — единственная вешь, которую вы не можете получить, если не даете ее сами." У. Уайт

Антон стал другим. Вот что замечает Попов, когда углубляется в общение с коллегой. Голос тот же, как и смех, под глазами все еще привычные Марианские впадины, на голове беспорядок, а из уст искрится юмор. Но тем не менее, поведение отстраненое, он не позволяет кому-либо быть к себе ближе или пытаться расположить его к себе за счет улыбки и "мы же друзья" и бла-бла-бла, так как окружающие люди (не беря в счет Диму) для него сейчас просто незнакомцы. Брюнету немного неприятно, однако все что он может, так это развести руки в стороны и не нарушать чужое личное пространство, за которое цепляются, словно за спасательный круг. Еще у Шастуна изменился ход мыслей и он, иногда, и вправду по речи был похож на 17-летнего. Это забавит, одновременно с этим заставляет Арса почувствовать себя еще более старым в компании с русоволосым, как будто разница в их возрасте далеко не 8 лет, а чуть ли не все 20. Но и на это голубоглазый тоже старается реагировать спокойно, как никак, и тут сделать он ничего не может, поэтому проглатывает подъебы и объясняет Шастуну те вещи, которых он не знает (забыл). Но что не изменилось, так это тяга к вредной пищи, хотя именно сейчас, после больничного режима и промывки желудка однообразной, ненасыщенной вкусом еды, это не удивительно, по этой причине брюнет направлялся за шаурмой для друга в ближайший магазинчик, который пару раз видел неподалеку. К счастью, для Шастуна, Александр Сергеевич разрешил Попову немного побаловать Антона и купить ему такой перекус. Звук уведомления, пришедший на телефон, как только нога Арсения оказалась за пределами больницы, отвлек от размышлений. Он потянулся в карман джинс за гаджетом, однако разглядеть сообщение не смог. Яркие лучи солнца назойливо, надоедливо лезли в глаза, отсвечивались бликами на экране телефона, делая его заметно темнее, из-за чего Попов по привычке начал жмурится, пытаясь разглядеть хоть буковку. Это дело было бесполезным, он знал, но не сразу вспомнил про возможность прикрыть ладонью смартфон и наконец прочитать, что ему написали.

[Новое сообщение] 10:23 Дыня Позов*: Ты все еще у Шаста?

Арс не замечает, как поднимает одну бровь слегка вверх, не понимая к чему этот вопрос, тут же быстро печатает ответ. 10:24 Вы: Считай, что да. А что ты хотел? Дима не отвечает, выходит из сети, заставляя брюнета нахмурить брови, сводя их к переносице, однако тут же расслабляя мышцы лица, когда получает входящий звонок. — Мог бы и сразу позвонить. — Говорит Арс, как только берет трубку. — Мог бы и нормально ответить. — Парирует Позов. Тихо усмехаясь, Попов прикрывает глаза. Он чувствует легкий тремор, когда свободной от телефона рукой потирает переносицу, приводя мысли в порядок и стараясь немного позабыть, что находиться в нескольких шагах (и паре прыжков) от больницы. С этой всей беготней туда-сюда он немного запустил себя. — Так ты объяснишь свой ответ? — Подает голос Дима. — Да, я направляюсь за шаурмой для Антона. — Отвечает Попов и после перекривляет Шастуна: —"Уже заебался от больничной стпряпни". — По ту сторону телефона смех. — Он мне тоже на это жаловался. — Слышится усмешка, — Так, а ты где сейчас идешь? Я же, вроде как, говорил, что сегодня тоже собирался в больницу, уже подхожу к главному входу. Арс плавно разворачивается и видит Диму, что шел спиной к нему. А ведь голубоглазый вовсе забыл, что не только один он сегодня собирался проведать коллегу. Но внутри что-то довольно радуется, поэтому он сбрасывает вызов и догоняет друга, легко касаясь чужого плеча. Позов улыбается, замечая встречную улыбку на лице Попова, который как-то расслабился с появлением Димы. Быть может, это из-за того, что ему не придется одному идти по не до конца изученным улицам в тишине, а быть может, потому что сможет с кем-то разделить тяжелый груз, касательно всего произошедшего, дабы почувствовать себя лучше и не так сильно гаснуть в компании с Шастуном, для которого на данный момент были важны поддержка и понимание. Это в действительно тяжело — постоянно сиять и улыбаться, особенно когда это дело ложиться на тебя одного и в случае падений уголков губ на самое дно, тебя никто не сможет заменить или сделать твой упад настроение менее заметным, поэтому приятно иметь за спиной человека, который может достать фонарь и начать светить, заменяя погасший свет Арсения на фальшивый, но не менее яркий. За это Попов и ценит Диму. Всегда поддержит, поможет, даст хороший совет и лишний раз выслушает. — Что стоим-то? Пошли быстрее, пока Шаст от голоду там не откинулся. — Дмитрий по-дружески толкает локтем в бок, стараясь отвлечь, как только замечает в друге едва уловимые мелочи, что говорят о его далеко не лучшем состоянии. — Возьмем каждому по слитку. — Говорит Арс и натягивает на лицо улыбку. Но кроме трех слитков, Попов захватывает еще и батончик сникерса. Раз уж позволили баловать, то почему бы и нет? Позов лишь качает головой, смотря как расплачивается за сладость брюнет, не говоря ни слова. Организм, конечно, должен постепенно переходить за тяжелую пищу, но от такой маленькой радости ничего страшного не случится — думает Арсений. Вообще, он до сих пор корит и терзает себя за то, что сказал Антону на прошлой их встрече, которая закончилась, мягко говоря, ужасно. Он чувствовал себя так отвратительно, что было стыдно первые три дня и вовсе подумать о том, чтобы прийти и посмотреть в глаза Шастуна. Тогда, пожалуй, Попов выплеснул накопившиеся эмоции и определенно ему стало чуточку легче, но ради десяти минутного облегчения это того не стоило, так как дальше последовали часы самокопания и разбора самого себя на косточки, а также дикого желание выпить чего-нибудь покрепче, да так просто все оставить и слишком легко отделаться после такого своего поведения он не мог. Всех изменил этот несчастный случай, но больше всего обращали внимания на Арсения. Он понимал почему, ибо выглядел достаточно уставше и, в какой-то мере, убито. Вовсе непривычно вместо уверенной улыбки на лице видеть покусанные до крови губы, уголки которых не стремились ни вверх ни вниз; вместо глаз, что излучали свет, ярче солнечных лучей, видеть потухшие свечи от которых исходил темный полупрозрачный дым, а рядом покрасневшие капилляры; вместо аккуратно уложенных волос видеть растрепаные пряди, что совсем никак не хотели ложиться прямо. Но если подумать, то, конечно, происходящее подкосило сильнее Волю, который брал всю вину на себя, однако из-за сложившихся привычного порядка правил, когда самая яркая звезда Попов, то на этом фоне выглядит, что хуже всего ему. Правда, никто не знал, кому и как, да и это не обсуждалось, было не до этого. Изначально не плохо поставить на ноги Антона, а уже после искать "виновных" и вытаскивать весь коллектив из этой хандры. — Стой, — Арсений оборачивается с немым вопросом, глядя на Позова, что не проходил на территорию больницы, — Надо перекурить это дело. — Поясняет Дима, доставая пачку сигарет. Арс не уверен, что его подталкивает взять одну сигарету у Позова и закурить, но сейчас он об этом не думает, да и жалеть будет потом, опять. Эти действия все же заставляют почувствовать на себе обеспокоенный взгляд, так как Арс один из тех, кто постоянно говорит о вреде курения, и с детства не долюбливал запах сигарет, хотя когда ему говорили, что для роли на сцене придется закурить не один раз, он спокойно соглашался. У него не было зависимости, он мог спокойно отказаться от этого и в принципе так и жил, без табака. Но когда нервничал, испытывал что-то не подлежащее описанию, то мог взять эту дрянь в руки, как сейчас. Его легкие заполняет сизый дым сигарет — постепенно убивающий яд, который обхватывал горло горьким полотном. Он заворожено смотрел на медленно тлеющий табак, который сжимали фаланги пальцев, делая затяжку и тонкой струей выпуская отраву из приоткрытых уст. — Если хочешь о чем-то поговорить, то ты знаешь, что я всегда выслушаю. — Напоминает Дима. Арс лишь тихо вздыхает и кивает. Он может и хотел бы поговорить, но чувствует, что и так много выгрузил на окружающих. Другим-то не лучше, а тут он еще и своего добавляет, поэтому решает промолчать и тактично не пересекаться глазами с коллегой.

***

Антон нервно теребит нижнюю губу рядом верхних зубов. Как только Попов покинул его палату, с обещанием побыстрее вернуться, на последок махнув белыми крыльями больничного халата, Шастун не уверенно взял в руки телефон. Просматривая последние звонки, он заметил не мало пропущенных от мамы, которые почему-то резко оборвались. Хотя Антон догадывался, что скорее всего у его матери есть номера его коллег и она знала, что он в больнице. Как минимум он надеялся на это Что-то внутри тянуло нажать на звонок, услышать родной голос, но в тоже время грудную клетку заполнял неведомый страх, что сковывал тело, не давая что-либо сделать. Он хотел бы сказать ей, что все в порядке, однако будет лгать, ведь нихуя не в порядке. А мама знает, что ее ребенок не помнит 10 лет своей жизни? Это ведь так больно услышать, когда твой сын просто забыл часть жизни и сейчас потерян и напуган. А какая его мама сейчас? Такая же как в детстве или это уже совсем разные люди? Какие у них вообще отношения и как ему общаться с ней? Он не знает и с каждой минутой размышления об этом все больше хочет отложить телефон в сторону. Соберись, тряпка, ты уже не ребенок, — мысленно говорит самому себе Шастун и дрожащими пальцами нажимает на кнопку вызова. Гудки… Кажется пока проходит всего лишь один длительный гудок его сердце успевает пару раз сделать сальто и начать отбивать ускореный темп, словно пренаджлеи человеку пробежавшему без остановки несколько километров, пока за ним была погоня под звуки выстрелов прямо над головой. Он думает, что еще не поздно сбросить, но все-таки упорно продолжает слушать гудки. — Алло, Антош, это ты? — Взволнованный голос матери роздается по ту сторону телефона и у русоволосого мурашки покрывают все тело. — Да, мам, это я.. — Он позволяет себе тихо вздохнуть, стараясь не обращать внимания на громко бьющееся сердце, что отдается своими ударами гулким эхом в голове. — Боже, тебе наконец-то вернули твои вещи? Ты не представляешь, как я переживала.. — Говорит она, — Твои друзья меня успокаивали, всегда держали в курсе твоего состояния, но ты же понимаешь, пока не услышу твой голос лично, не могу прийти в себя. — Он слышит небольшую спокойную улыбку и сам как то начинает успокаивается, слушая обеспокоенный голос матери, которая и вправду, наконец-то, начала приходить в себя. — Я тоже скучал, мам.. — Шастун улыбается, а внутри все узлы постепенно расплетаются и дышать становится чуточку легче. Все переживания сменились на трепет сердца от родного голоса и пелену на глазах. Он реально вел себя как 17-летний, но поделать с этим совершенно ничего не мог. Ему хотелось, чтобы мама была ближе, нежели тысячи километров и десятки городов, правда сам понимал, что у нее завал на работе и нужно как-то жить дальше, да и он уже, вроде как, взрослый мужчина, должен сам справляться, а не рыдать в плече матери (хотя очень хотелось выплакать душу). Он увлеченно слушал ее, с грустной улыбкой на лице, однако радуясь, что в настоящем времени у них все в порядке и нет никаких ссор, ибо в подростковом возрасте они были не так близки, было, как будто, меньше между ними доверия, какого-то тепла, из-за чего было трудно сейчас спокойно поговорить о своих чувствах. Антон не помнит, как и когда наладил отношения с мамой, помнит только упреки, также недовольство по поводу успеваемости в школе, а в эту секунду неуверенно отзывается о происходящем. Но в чём он уверен, что даже с таким неприятным диагнозом в своей мед.карте, до остановки пульса любит маму, а она его. Всегда. — Ты поменьше переживай на счет мелочей, — Говорит она, — Я уверена, что ты все обязательно вспомнишь. Главное - не бойся себя настоящего. Звучит, как итог, а в целом, завершение разговора. Шастун лишь кивает, хоть и знает, что этого жеста никто кроме него самого не замечает, не видит, однако не сильно он разговорчив был сейчас, поэтому поблагодарил маму за все и кинув на прощание: "люблю тебя, мам", отстранил телефон от уха, наблюдая как загорается экран и оповещает об окончании разговора. Какой-то странный осадок остался на дне сердца, неприятно. Антон массирует виски, плавно переходит к переносице и вновь к вискам, правда иногда ему кажется, что ничто не поможет прийти в себя окончательно, кроме как двух пальцев сложенных в пистолет. Это был бы краткий выстрел, который не успел бы и оглушить, как в голове на одну дырку появилось бы больше. Бывает, хочется назвать себя дуршлагом. Пробито все, а время еще и отказывается лечить. Кто вообще вывел эту фразу на люди? "Время лечит". Да нихуя оно не лечит. Раны, быть может, затягиваются, но шрамы останутся, которые до конца дней будут напоминать о тех самых временах, когда хотелось глотку нахер сорвать и заорать, что есть силы. Даже когда пытаешься принять какое-то обезболивающее, по типу того же алкоголя или пары глубоких затяжек, боль не уходит, она всегда будет рядом и жжечь кожу. Конечно, в некоторых случаях хочется прочувствовать эту боль всем телом, и вместо внутренних стенок тела начать уничтожать внешние, попытаться одну боль перебить другой. Но провальный вариант, лучше не станет, наверное, уже никогда. А кто-то в этом видит искусство. Мы рождаемся светлыми, чистыми, и только со временем появляются первые родинки, которые в будущем могут усыпать все тело напочь; первые шрамы и царапины, будь то падение с велосипеда или не совсем хорошие отношения с домашним питомцем; первые ожоги от горячих слез, когда чувствуешь себя ненужным и забытым. Все это дает знать, что ты жил, ты чувствовал, ты переживал и боялся, ты был одарен возможностью мыслить и делать выбор, а сейчас… Что в этом видит Антон? Сам не знает. Но бывает не замечает, что, как и все вокруг, тоже подвержен опасности, что исходит от нас самих. Выворачивает кран в душе на максимум, не замечая, как начинает гореть кожа от повышеной температуры и сильного давления от мочалки; начинает до красноты чесать кожу, не замечая, как царапает себя ногтями, по началу просто бездумно теребя браслеты; кусает до крови губы, даже не отвлекаясь, когда ощущает привкус металла на языке. Все это — мелочи, однако эти мелочи постепенное саморазрушение. Забавно. Не нужно беспокоится и переживать о мелочах, но нужно замечать, когда эти мелочи станут слишком близки. Слишком.

***

Прежде, чем заглянуть в палату, Арс не громко стучит в двери и уже после позволяет просунуть макушку внутрь палаты с улыбкой на лице. Он видит, что что-то изменилось за время его отсутствия, даже не смотря на то, что Антон отвечал ему тоже улыбкой, причем вполне уверенной. Но перебить мысли Шастуна и заставит глаза тихо зажечься заставляет рука с пакетом только приготовленной, упакованной в фольгу, горячей шаурмой. Царское блюдо за пару купюр. — Ты, наверное, уже успел тут заскучать.. — Говорит брюнет, когда проходит на шаг в палату, придерживая открытые двери за собой, а после усмехаясь, — Так что я вернулся не один, — Антон толком не успевает даже вскинуть бровь в немом вопросе, как дверь закрывается уже после Позова. Попов тянет с угла комнаты еще один стул, ставя его возле другого, дабы вдвоем с Димой упасть напротив Шастуна, замечая, что при виде своего лучшего друга, глаза стали еще ярче. Кажется, отвлечь мальчишку от лишних мыслей не так уж и сложно — проскакивает где-то в голове Арсения, пока между ними выстраивается диалог, а сам брюнет раздает каждому по слитку шаурмы. У каждого активно начинает выделяться слюна, когда раскрывая фольгу, запах постепенно начинает расходиться по всему помещению. — А вообще.. — Начинает Антон, делая первый укус и легко закатывая глаза от наслаждения, когда рецепторы на языке начинают оживать, — Я хотел спросить.. что это значит? — Он кивком головы указывает на футболку Арсения, заставляя того прыснуть от смеха и глянуть на Диму, который сам не сдерживает улыбку и тихо хохочет. I've got no -roots- boobs** Арс с удовольствием рассказывает про этот мем, а также включает песню "No roots" на телефоне, вместе с Позовым делая круговой жест от примерного уровня ключиц или ниже до конца груди, что заставляет Антона проникнуться в тему и засмеяться, пытаясь не удавиться едой. Ему нравится эта тема, поэтому, когда песня вновь подходит к припеву, то и сам делает этот жест, с улыбкой на лице и каким-то странным детским восторгом в глазах. И вправду всего-лишь подросток. — А это, типо, единственный мем в нашей компании или нет? Уже после этого вопроса Антон узнает о такой вещице, а точнее инстаграмм аккаунте, как "уберите рыбу"***, где Арс хвалится своим творчеством, а Позов кидает какую-то безобидную, но удачную, шутку в сторону Попова и его самовлюбленности, что вновь выбивает смех из уст Антона, который согласен с Позом. Арсений в действительности был не от мира сего, да и еще, походу, без комплексов, что удивляло и вызывало легкую зависть. Шастун не замечает, как мысленно про себя отмечает также полюбить себя и принять, ибо шутки шутками, но смотреть на свое отражение в зеркале и при этом улыбаться своему внешнему виду, а не искать в себе изъяны, докапываясь до мелочей и желая натянуть капюшон на глаза (а лучше на все лицо), это реально круто. Что-то, типа, быть свободным. Свобода. Прекрасное слово, не так ли? Особенно приятно самому себе сказать: "Я свободен". Свободен от чужого мнения, свободен от осуждения, свободен от лишних мыслей, свободен от всего. Если и есть грани свободы, то только сам человек, который и придумал эти грани. У нас есть свои принципы, свои стандарты и если что-то не входит в эти рамки, то считается неправильным, что странно, ведь мир всегда был неправильным и нет смысла разделять что-то на разные критерии, ибо все всегда будет вписано в одно направление и этого никак не изменить. Никогда не было рамок, не было правил, не было запретов, ничего и никогда не было, потому что это все придумал человек, причем абсолютно все придумал человек, ведь у его души есть крылья и ей дано понятие, как полет фантазии, так почему бы не творить и не строить какие-то принципы и грани? Особенно когда в любой момент можно все разрушить. Но в любом случае, свобода — это выбор каждого, но вот проблема-то в том, что прийти к этому выбору иногда достаточно трудно. Свободен ли я? — вдруг проскакивает мысль в голове Шастуна между коридоров сознания. Он не знает. Буду ли я свободен? — обращается он к самому себе, переживая, что не успеет ощутить этот вкус. Он не знает. Был ли я свободен? — думает он, вспоминая, что уже давно не ребенок. Он не знает.