Алое золото

      Полнотелая пышногрудая красавица Колетта поставила на стол румяного молочного поросенка, что только-только был снят с вертела. Мясо сочилось, наполняя своим аппетитным ароматом всю таверну. Бочка — ровного золотого цвета, а пряности и специи добавляли восточную нотку к сытному обеду.       — Еще недавно хрюкало, — вырвалось у Колетты с низким смехом, своей остроумной заметкой она была довольна. Говорят, за жизнелюбие гости ее и любили.       — Ну, налетай! — задорно объявил бородатый рыцарь и положил перед Колеттой две медные монеты. Она тут же забрала их и ловко сунула в поясной мешочек. Расплылась в улыбке и, вильнув бедрами, удалилась. Как же любила она подавать щедрым господам, что не скупятся на звонкий грош!       Было спокойно, но довольно шумно. День в самом разгаре, но солнце уже не палило так сильно. Колетта остановилась и посмотрела в окно. Мимо по дороге проехала дребезжащая повозка, вожжи держал мужчина в теплой шерстяной накидке.       Колетта выдохнула, поняв, что слишком засмотрелась. Она повела взгляд чуть в сторону и заметила, что бледные лучи осеннего солнца падали на знойную головушку ее нежной Фелиции, которая уже давненько лишилась своего веселого нрава. Она больше не сбегала танцевать и гостям улыбалась до того лживо, что зубы сводило — благо, что они того не замечали, будучи очарованными ее красотой.       Вот и сейчас сидела за столом, сложила руки и уронила на них голову. Глаза держала закрытыми, но казалось что вот-вот разрыдается. Ее спина поднялась, Колетта услышала шумный выдох. Экая юная страдалица, подумала она, вспоминая, что тоже когда-то была юной и безответно влюбленной. Колетта присела напротив Фелиции.       — Чего маешься опять? Опять тебя Вольтер кислым супом угостил?       — Нет, — протянула она, поднимая голову, выпрямляясь. — Все хорошо. Просто осень пришла.       — Дуру то не делай из меня, девчонка, — насупилась Колетта, скрестив руки под грудью. — Знаю я дела любовные, давай рассказывай.       — Да какие любовные! Дружеские всего-то.       — Не маялась бы ты так за друга. По ночам поди плачешь, пока я сплю.       — Колетта! — возмутилась Фелиция, но та в ответ только плечами пожала.       Фелиция удрученно вздохнула. А в чем-то она и права была. Может, и любовь, да только прошло уж это наваждение. Любовь же ее как, поддерживать надо, а тут вспыхнула, да погасла. Фелиция усталым голосом начала:       — Прошли месяцы, Колетта. Месяцы! Когда я говорила, что дам ему время, я не думала, что он запрется у себя в каморке, да будет сутками там сидеть. Выходит, только чтоб запасов взять и в лавку какую заглянуть. Да и какие там запасы, Колетта! Хлеб один с водой! Похудел до таких костей, что щеки ввалились вместе с глазами. Капюшон на себя нацепил, чтоб никто не видел, но от меня-то такого не скроешь! Эх.       Колетта молча слушала, с неумным любопытством смотря на Фелицию — так пылко она рассказывала, что невольно махала руками, подстегивая себя продолжать.       — А главное — он меня к себе не пускает! Я уже пыталась так много раз, но каждый раз он выставлял меня за дверь, и я как дурнушка какая все терпела. Сдалась уже. Не могу.       — Покрывало ему принеси, как ты любишь, — усмехнулась Колетта.       — Да я один раз всего!       — А может его это в тебе и привлекло.       Фелиция отвернулась, не желая слушать таких разговоров. И надо ли было думать еще, отчего он стал таким. Она и так днями работала, разнося еду и изображая доброжелательную улыбку, и, между прочим, изрядно уставала. Сил не было, чтобы волноваться, чтобы даже думать о Севере!       — Юная ты дурочка, Фелиция. Мужчин не познала, ничего про них не знаешь. Видишь, что мужик делом занялся, так и оставь его восвояси, ей-богу! Война то, или медицина — занятия не женского толка, не твоего ума. Наше призвание — очаровывать, улыбаться да очаг хранить. А тебе все неймется — лезешь и лезешь к своему ненаглядному с девичьей глупостью. Брось ты это.       Фелиция резко поднялась, как бы случайно стукнув ладонью по столу. Ее сердце налилось резкой болью. Разговоры о женской доле, о ее судьбе и призвании всегда пробуждали в ней то слезы отчаяния, то звериную ярость. В этот раз эти чувства смешались, и она, разрываемая сомнениями, решила тут же выкинуть из головы все, что сказала Колетта.       И вдруг дверь в таверну распахнулась и внутрь, в уютный и светлый зал, вошел высокий прямой человек в черной рясе. Он выглядел мрачным пятном от чернил на новой писчей бумаге. Фелиция узнала его с порога — это был отец Ксандр. Один из самых известных отцов-настоятелей города, заправляющий также и университетом.       Он прошествовал по залу, высматривая кого-то глазами. Фелиция сразу же поняла кого. Она кинулась к нему и осторожно взяла за рукав рясы. Он обернулся, сверху вниз гордым взглядом поглядел на девушку.       — Отец Ксандр, мы рады вас видеть. По какому поводу пожаловали? Могу я вам помочь?       Видно было, что он не хотел разговаривать с посторонними. Он искал нужного человека, и общаться хоть с кем-то из таверны ему претило. Ксандр еще раз пробежался глазами по заведению, и, похоже, никого не найдя, снисходительно сказал:       — Дитя мое, я ищу Севера. Слышал, он здесь живет. Так ли это?       Фелиция поняла, что угадала. Она бодро кивнула.       — Но сейчас его нет. Он ушел по делам и еще не скоро вернется. Так что вы извините, приходите в другой раз. Может, как раз застанете его.       — Нет. У меня к нему дело, дитя.       — Дело? А какое дело, могу я узнать? — суетясь вокруг Ксандра, как ласковая кошка, пыталась вызнать Фелиция. Отец пока еще стойко держался.       — Север уже месяц не посещает занятия, я бы хотел спросить у него причину, — все же пояснил он.       Дверь вновь хлопнула, и в таверну влетел сам Север. Он, как и обычно, надвинул капюшон прямо на глаза, но дорогу, похоже, уже разбирал не глядя. Он быстро прошел мимо Ксандра и Фелиции, сжимая что-то маленькое в руке. Ксандр встрепенулся, дернулся за ним, но Фелиция его остановила и сама побежала за Севером. Она оказалась прямо перед ним, но он совсем потерял связь с миром и, только столкнувшись с ней, очнулся. Север глупо посмотрел на Фелицию, она — на его руку, сжатую в кулак. Там что-то блестело. Фелиция коснулась его кулака, разжала пару пальцев, как он позволил, затем еще два. Она увидела на его ладони горсть тонких дешевых иголок, и тут же посмотрела в его глаза.       — Север? Зачем тебе?...       Он хмыкнул, насторожился, будто зимний ветер обдал холодом его лицо. Север тут же сжал руку и, задев плечом Фелицию, пошел прочь к лестнице, что вела в подвал. Фелиция посмотрела ему вслед. Она успела забыть, что все это время на них смотрел отец Ксандр. Поджав руки, она собралась и гордо подняла подбородок.       — Видите? Все хорошо. Как вы говорили? Не посещает занятия? А, понимаете ли, он на пороге великого открытия в медицине, и нам всем надо простить его за преданность делу и дождаться конца его изысканий, — говорила она так уверенно, словно сама верила в эту историю.       Отец Ксандр нахмурился. Он вынул листок и показал его Фелиции.       — Пусть бы хоть книги возвращал, Север ваш. Вы только гляньте на этот лист, дитя! «Трактат о травничестве», «Измышления о небесных светилах», «Понимание Начал Евклида» и многое другое. Даже Священное Писание на латинице!       Отец Ксандр поднес лист прямо к лицу Фелиции, словно она была слепой или будто так смогла бы освоить чтение за миг. Она разгневалась, выхватила лист и порвала его на мелкие кусочки, бросила их, позволяя разлететься по всему полу.       — Будет вам ваш список, отец! Только подите отсюда.       — Я настаиваю. Мне нужно поговорить с Севером.       — Уже поговорили. А теперь уходите. Готова поклясться, необычайный ворох дел еще ждет вас в университете. Не одного же Севера гонять пристало, займитесь воспитанием других.       — Север мой лучший ученик!       — Был. Попробуйте взять на это место кого-нибудь другого. Займите делом Йохана, например. А то он каждый вечер заглядывает к нам, и сидит прямо вон за тем столом, все льет слезы по своему погибшему другу. Светлая память Рорану, благослови его душу Господь!       Ксандр был явно недоволен, это читалось на его лице, но боле спорить не стал. Не подобало духовному лицу пререкаться с нахальной девицей в грязной таверне.       — Да простит вас Бог, — гневливо пожелал он, и, развернувшись, двинулся к выходу.       Фелиция облегченно выдохнула и посмотрела на клочки бумаги под ногами.       — Я уберу. Иди, — подойдя, сказала Колетта. — Будем надеяться, что черти не заберут тебя в ад за такое.       Фелиция горько улыбнулась.       Север захлопнул дверь. Он бросил на стол иголки к другим, изломанным и изогнутым. Скинул с себя плащ на кровать. Ткань неровно легла на книги, которыми та была завалена. Север закатал рукава. Живот сводило от голода. Он и сам не помнил, когда последний раз ел, но нельзя было терять и лишний секунды.       Он сел за стол и принялся разбирать свои записи. Выключил горящую лучинку, которую, как оказалось, оставил пылать перед своим уходом. Повезло, что все не загорелось. Повезло, что он всего-то на пару минут заглянул в лавку и быстро вернулся, но думать об этом не хотелось. Мысли его занимали вещи иного рода — скоротечное время и путанность исследования. Наступали холода, и уже совсем скоро должна была прийти зима, а это означало конец его работе. Конец гению. Он не мог, никак не мог работать в стужу. Метель, что покрывала крыши домов толстым слоем снега, убивала в нем решимость, а вместо того дарила сонливость. Север не гадал почему, просто знал — у него есть особая, неясная никому, совершенно мистическая связь с природой и космосом. И они не позволят ему докончить зимой. Нужно было завершать немедленно, он и так уже изрядно затянул с этим рецептом. Пару десятков дней потерял, увлекшись элем и вином, поскольку отчаяние его иногда было так сильно, так крепко держало его за ноги и оседало на плечи, что ему хотелось взреветь и навсегда уйти в забытье. Так было всего раз, а потом он научился держаться. Бывало, что решал сдаваться, и все бросал, а потом, очнувшись с головной болью следующим утром, брал себя в руки и следовал цели. Как и сейчас.       Север взял бутыль хорошего терпкого вина и плеснул себе в кружку, что неизменно приютилась на его столе неподалеку от записей. Он сделал глоток, вкус расцвел на языке, следом прожег горло. Подумал и сделал еще один, и только погодя, поняв, что рассудок его уже не так здрав, отставил выпивку.       Север поглядел налево, в угол стола, где он составил сокровенные, тайные ингредиенты своей идеи. Он убрал серую ткань с круглой стеклянной миски, в которой покоилось человеческое сердце, уже изрядно подсохшее и почерневшее в некоторых местах. Оно обросло маленькими мутными кристаллами багрового цвета и издавало тухлый запах гнили и смерти.       Север взял маленький скальпель, аккуратно поддернул парочку кристаллов. В этот раз они получились добротными и крепкими, приклеились к сердцу почти намертво. Пришлось отковырять их металлической тонкой палочкой, а уже пинцетом осторожно вытащить. Север положил два кристалла на развернутое перед ним белое полотно. Под ярким светом свечи он внимательно осмотрел оба. Неровные грани даже не поблескивали, подобно обычным кристаллам. Цвет был настолько блеклым, что казалось, внутри кристалла не застывший медный купорос, а потускневший глаз трупа.       Очищенную медь, под которой как раз и стояла лучинка, Север вылил к сердцу. Это были далеко не первые выращенные им кристаллы, и он, конечно, надеялся, что уж в этот раз рецепт получится, но все же решил добавить себе попыток и вырастить новые. Удручало то, что, уходя, ему приходилось накрывать сердце тканью, прятать, чтобы никто не увидел, а это значительно замедляло процесс, пускай воздух все еще касался очищенной жидкости, но недостаточно.       Два кристалла лежало перед Севером, в левую руку он взял маленький напильник — столь маленький, что однажды, в самом начале изысканий, пришлось заказывать его кузнецу. Свеча дрогнула, словно не желая помогать алхимику, и Север на миг поднял на нее озлобленный взгляд. И, увы, управлять мирозданием он все еще не мог, хотя по остервенению в его глазах могло показаться, что ныне ему подвластно все.       Север надточил грань первого кристалла, и тот тут же посыпался в его руках, распавшись на мельчайшие осколки.       — Проклятье, — выругался Север и выкинул в сторону новый неудачный эксперимент.       Все надежды пали на уродливый кусок кристалла побольше. Север решил действовать осторожнее, приглядываться внимательнее, и первые грани дались ему с успехом. Правда вот, дело это все же было небыстрое и наверняка съело бы весь вечер.       Кое-что в своих записях Северу все же удалось разгадать: он понял, что в тот вечер на бумаге изобразил додекаэдр, одно из платоновых тел, что олицетворяло собой эфир. Пятиугольники образовывали собой мироздание, соединяя линиями каждую из пяти стихий — огонь, воду, землю, воздух и, конечно, тот самый эфир. Прослойки великого устойчивого космоса как раз и не хватало для вершения неподвластных человеку чудес.       В центре додекаэр, вокруг него — название эфира на греческом, следом круг, замыкающий все в единый мир, а за этим миром — четыре земные стихии (поскольку эфиру был отдан центр), соединенные обыкновенным квадратом, по правую сторону которого железо, оно же ferrum, по левую — золото, или aurum.        Рисунок был полон, но с записями разгадка шла не так быстро. И, к слову, Север все еще не нашел ответ, иначе, у него бы уже давно все вышло.       Распилив, наверное, несколько дюжин кристаллов, Север уже наловчился и, пожалуй, приобрел мастерство, пускай и совсем извращенное. Но иначе было нельзя. Он брал в основу эфир — космос, который всегда стоит на месте, который составляет сам порядок, извечный и неизменный. Это позволяло разрушить земные законы, завладев чем-то божественным, что было бы даже сильнее стихий. Но ему-то нужно было преобразовать нечто простецкое и дешевое в драгоценный металл, а это, естественно, предполагало под собой трансмутацию, изменение другими словами. И поначалу он даже предположить не мог, что ответ на этот вопрос находился в творениях поэтов. Никогда не была ему интересна трагедия и комедия, не увлекала его и «Божественная комедия», а о «Римских деяниях» и фаблио даже вспоминать не хотелось, не говоря уж о «Метаморфозах» Овидия. Но именно здесь было сокровенное знание, луч солнца, падающий на самый изменчивый в мире элемент — человеческую душу, обретшую материальную форму в бьющемся горячем сердце. Тогда Север понял, что без жертв — без сердца — ему не обойтись, и он был готов пойти на отчаянные меры, сделать, что угодно, лишь бы заполучить ингредиент. И вот теперь, превратив органику, ритмичную, живую и быструю, в кристалл, он собирался сотворить из нее платоново тело — эфир недвижный и постоянный.       Все эти испытания он проходил бессчетное количество раз, а оттого страх, что и эта попытка будет ничем не лучше, сковал его плечи. Он остановился. Рука его задрожала, и напильник выпал на стол. Север не мог сдержать ее. Он схватил правую ладонь левой, пытаясь унять дрожь, но она никак не переставала. Тогда он поднялся и заходил по комнате, размеренно дыша и успокаиваясь.       В последнее время это происходило с ним все чаще, а приступы становились сильнее. Он потерял мирный сон, и уже не мог проспать к ряду два часа. Что-то вечно выдергивало его из сна, и он в холодном поту открывал глаза, не узнавая собственной комнаты. Осознание реального мира словно постепенно размывалось, и все труднее становилось отличить выдумку от правды.       Север сделал глубокий выдох и вновь сел за стол. Не все тридцать граней были выпилены, но он все же решил попробовать. Взял отрез ткани, смочил его спиртом из стеклянной колбы, чтобы очистить иглу от лишней грязи, поскольку уже научен был, что даже мельчайшая частица может испортить весь рецепт, загубить преобразование на корню. Спирт перебил запах гнили от сердца, и Север втянул носом воздух поглубже.       Многие алхимики писали о преобразовании неценных металлов — меди или того же железа, но ни у кого не получилось уйти дальше подделки — металла, что попросту имел цвет золота, но не его свойства. Север решил развить их задумки, но ему все чаще начинало казаться, что в каком-то фрагменте все алхимики мира ошибались, а ровным счетом и он вместе с ними. То, до чего добралось его сознание, — это медленное, постепенное переращивание железа в золото посредством своевременного слияния металла и платонова тела. Загвоздка здесь была в том, что сие преобразование могло занять годы, если не века, а золото нужно было Северу сейчас.       Он думал искать катализаторы, но ничего не могло помочь. И, наверное, именно в тот миг он осознал, что природа любит равноценные обмены, а он, предлагая матери земле тонкую иглу, просил о невозможном. И здесь-то он решил, что камень должен не изменять структуру посредством слияния, поскольку он, по видимому, в принципе не может оказывать влияние извне, а менять материал внутренне, то есть, поглощая его, поедая, как живое существо, перерабатывать внутри себя, следом выбрасывая остаток уже иного вещества — золота, как ему бы хотелось. Камень должен стать живым, его надо кормить, но вот вопрос — что же он ест?       Север в руках изогнул иглу. Спохватился только когда уколол себя, и из открывшейся раны выступила кровь. Он в гневе отбросил иглу, а палец поднес к губам и облизал. Ему снова хотелось сдаться. Голова наливалась болью, и он еле сдерживался, чтобы не застонать от мучений. Выдержать больше он чувствовал, что не мог.       Север встал со стула и подошел к кровати. Он скинул все книги на пол, оставив для себя только изодранное Священное писание, которое никогда не читал в умиротворении, как то полагалось делать. Оно, безусловно, имело некую высшую силу и часто помогало Северу заснуть, когда усталость придавливала плечи к постели. Однако же он тысячу раз пожалел, что забрал эту книгу из библиотеки, ведь она никак не могла подсобить ему в изысканиях. Он считал, что таким образом только тратил время впустую, а оно стало для него незримым тираном, что, вечно восседая на троне, с осуждением глядел на него, и уж лучше было его не расстраивать.       Север открыл страницу, на которой остановился в прошлый раз. Он пробежался глазами по словам и выдохнул. Латынь была тем языком, что вытаскивала на поверхность самые глубокие чувства, будь они грязны или чисты. А у него чистых уже не осталось, хотя и с грязными неплохо жилось.       И вдруг он вскочил, одним резким движением вырвав из книги страницу. Вот оно! Нашел! Вода по велению бога превращается в вино, а вино — это кровь высшего существа. Кровь поддается преобразованию. Кровь — та материя, что соединяет мир богов и людей. Та неидеальная божественная материя, которую он никак не мог понять!       Север отбросил книгу на кровать. Он посмотрел на нее, потом на страницу. Отец Ксандр придет в бешенство, если узнает. Сам Господь проклянет Севера за сие деяние, но разве имело это уже значение? Он согрешил раз, и будет грешить. У него никогда не хватит совести купить индульгенцию, а значит, после смерти его ждет лишь один путь — в ад. Он был к нему готов.       Страница упала на стол. Руки похолодели от волнения, ладони стали влажными и вновь задрожали.       И как раньше он не находился с ответом? Золоту не обязательно иметь лишь твердое состояние! Железо можно откинуть, а вместо него представить то, что лучше поддается изменению. Живая пища для платонова тела, чтобы оно ожило! Ведь в нем же внутри сердце, а сердце питают именно кровью!       Север стер со своего рецепта ferrum и заменил его на sanguis. Он прежде не был так в себе уверен, но теперь он знал по велению чего-то нечеловеческого, что в этот раз его ждет успех. И не нужно более растить кристаллы, не нужно выпиливать их, тратить деньги на иглы, чтобы однозначно сломать, не получив ничего. Север отложил рецепт и принялся допиливать камень до совершенства. Он забыл про все, что его окружало. Ни звуки, ни запахи — ничто не могло нарушить его сосредоточенности, его одержимости.       Когда все грани были готовы, Север пинцетом убрал камень на подставку, взял иглу и проколол палец. Заструилась горячая кровь, капли которой он отдал камню, выдавливая из раны больше и больше будущего золота. Как только капля падала на камень, она тут же исчезала, растворяясь в нем. Он же начинал светиться алым и мелко дрожать, биться, словно настоящее живое сердце. Север, затаив дыхание, пристально смотрел, как на его глазах совершается чудо.       И тогда в дверь постучали. Он тут же вздрогнул, испугался. Север подскочил, заметавшись по комнате. Он судорожно схватил тряпку в дрожащие руки, накинул ее на миску с сердцем, испачканным отрезом прикрыл светящийся камень, но даже так не мог унять волнения в груди. Уже его собственное сердце глухо стучало в ушах. Кто бы это ни был, он заранее был полон ненависти и гнева.