Спиной вперёд

в котором мы заглядываем в голову королеве Берилл

      Вдумайтесь: «очередное возрождение». Что же это такое? Как это происходит?       Живёт какая-то где-то маленькая девочка. Поместим её в не слишком глухое место, но и облегчать её участь не станем. Только сделаем так, чтобы место было прекрасное, пусть у неё будет славное детство. Тбилиси. Авлабари. Восемь лет. Второй класс школы. Дразнят, что рыжая, но кто дразнит, те ходят с синяками.       Восемь лет. Голоса. Внутри рыжей головы комментируют всё, насмешничают, невпопад поясняют, приказывают. Можно придумать, как это случилось впервые: тянется восьмилетний человек к спелой лопнувшей фиге, прикрытой пальчатым листом, а вдруг комментарий от бабушки на скамейке: не достанешь! табуретку подставь! После такого и фиги уже не захочется. Родители в тревоге и думают о психиатре, но тянут пока что, тянут. Кому такого захочется. К чему спешить. Да и много других забот. И восьмилетний человек однажды бесследно исчезнет. И всё, конец.       Конец с той стороны, где Тбилиси, родители, жара, Кура, инжирины на ветках, школа и драки, зимняя промозглость, армянская церковь у дома, чан с молоком в избушке в горах, домашний сыр и сочные помидорины и все эти дедушки и бабушки, и тётушки, где уж восьмилетке упомнить родственные связи, один печник, другой пекарь, третья швея, четвёртая вином торгует, у пятой хостел в двух кварталах, шестой кузнец, но он злой, к нему лучше не ходить, а ещё один сам иногда приезжает... Конец всему этому — какой-нибудь там «сильный зов» и интуитивная телепортация.       Зов — это не голос, конечно. Зов — это чувство. Он не звучит, но заставляет прийти.       А в королевстве другой конец. Уже больше двадцати лет как конец окончательный. Беспросветный конец. Развалины. Разруха. Пустота.       На крошечном пятачке между двумя концами — крошечный демон.       Ухудшим условия: дождь с неба, и негде укрыться. Но демон восьмилетний упрям; и хочет домой к маме, но зов отсюда силён, зов здесь столь силён, значит, здесь Богиня. Здесь пусто, только камни, глыбы, прах, песок, но голоса оглушительны, звонки, разноречивы, и мнится, что мир королевства наводнён невидимками. И вот как всегда: кто из них говорит по делу? Кто из них — голос бога? Да может быть и никто.       Заглянем к ней в голову: что мы услышим?       По-грузински голосом одноклассника: «Дура! Дура! Дура! Малолетка!» — и изощрённые потоки грузинского мата ломающимся голосом двоюродного брата.       По-английски голосом учительницы: «Уан, тху, тхри, пхор, пхайв...»       На магадхи голосом уличного торговца: «Чапати! Чапати! Пшлаа воон, шваль!»       По-японски нежным и добрым голосом Тетис: «Устала? Ляг отдохни».       На магадхи голосом самой первой мамы: «Ты под ноги-то смотри!»       Восьмилетний детёныш смотрит под ноги ровно в тот миг, когда чуть не падает в яму. За что мне всё это, думает она, и голоса повторяют её собственным голосом на разные лады, на разных языках: «За что мне всё это! За чтоооо! Мне! ВСЁ ЭТО!!»       И голосом одноклассника по-грузински: «Трусишь? Не полезешь?» — и смех.       Берилл, чертыхаясь, лезет в яму. И голоса чертыхаются, матерятся и проклинают. А яма — это вход в когдатошние дворцовые подземелья. Берилл освещает себе путь светящимся шариком и пытается не думать ничего, чтобы меньше было кругом привидений. Знакомый мраморный пол. Знакомые обсидианово-чёрные стены.       «Не думай!» — голосом лунного принца на лунном наречии. Он должен был тут продолжить: «ни о чём».       «Нефиг думать, надо делать!» — голосом одноклассника.       «Молчание — звук согласия», — по-грузински глубокомысленный непонятно кто.       В подземельях холодно, но нет хотя бы дождя. Она находит какую-то деревянную рухлядь. Она ужасно устала. Устраивается на горе деревяшек. Она знает, что демоны не болеют. Но ей ужасно жалко себя. Зачем, главное? Зачем всё это?       И засыпает под ропот своих вечных невидимых спутников: «Зачем? ЗАЧЕМ? Зачем? На фига? Зачем, а? Зачем, подруга, скажи? Не скажешь? Ну мне-то скажи!»       Засыпает.       ***       По пробуждении восьмилетнему демону и вовсе не хочется жить. Хочется — есть, но еды никакой нет. Она обходит свои самопровозглашённо-королевские владения и думает: не стоит оно того. И эти четыре урода? Они возродятся тоже, а может уже возродились...       «Тебе ещё рано пить чачу!» — встревает голос отца.       Как мерзко знать, что скоро, очень скоро они все встретятся снова. Они всегда её ненавидели, эти четверо... Пусть сами как хотят всё делают. С неё хватит!       «Кошка родила котят. Пусть ебутся как хотят», — подтверждают в голове голосом дедушки-пекаря. «С меня хватит!» — подтверждает изнурённый голос грузинской мамы. Берилл и сама пока ещё думает по-грузински.       «А как же я?» — скулит по-японски оглушительный голос Зойсайта.       — Пошёл в жопу, — Берилл говорит это вслух.       Близость Богини отчётливо чувствуется, и Берилл идёт к Ней по порядком порушенному подземному лабиринту. В одних коридорах и залах стоит кромешная тьма, в другие свет проникает извне сквозь проломы или специальные окна. Вернусь домой и буду жить человек человеком, пока не помру, продолжает мечтать она.       «Сдохнешь как миленькая!» — вторит какой-то голос.       Но зов! Но Богиня?       «Она тебя поколотит», — смеётся мультяшный голос и неуверенно продолжает: — «во имя Луны».       Да пофиг, пусть ищет другого козла отпущения. Вот дойду до Неё и выскажу всё. Я хочу быть свободна. Не надо мне этого: ни магии Твоей не надо, ни силы, ни вечной безрадостной жизни.       Но коридоры петляют, и туда, где Богиня, нет прямого пути. Она не знает их географию, потому что в той жизни никогда не сходила с маршрута: тронный зал — зал Металлии — жилые покои. Вот лестница вниз, вот расступаются стены, вот ещё один зал. Здесь холоднее, чем сверху, почти морозно, даже иней на стенах белеется. Зал не совсем тёмен, откуда-то льётся свет, серый стоит полумрак, а впереди отражённым светом мерцает огромная серая глыба.       «О Великая! Твой свет озаряет мою ночь», — в голове звучит на магадхи молитва давно похороненного жреца.       Берилл уже видит, что зал — тупик, и нужно идти обратно, но ей любопытно, и она приближается к белёсой громаде. Какая огромная штука, что это?       «Усни навечно!» — звучит в голове по-японски её собственный голос, и понимание как падение, как будто эта глыба упала на неё и придавила сверху собой. Её не нашли? Не раздолбали эти девицы? Не раздавлена рухнувшим дворцом? Но разве она была такая огромная? Она кажется в два, в три раза больше, чем Берилл её помнила. Снизу поверхность льда подёрнута инеем, и нельзя разглядеть, что внутри. Берилл поднимает светящийся шарик повыше. Приближает губы к поверхности, вытепляет дыханием окошко и заглядывает туда одним глазом — это что, это край сапога? Как будто. Да, вон и красный кант на штанине.       «Хвались, моя хвалебная хвальба!» — продолжает выпевать жрец у неё в голове. Что он несёт, она недоверчиво думает, скорее всего, как-то не так когда-то услышала эту молитвенную фразу. Вступают барабаны и мерзкая заунывная флейта.       «Я несу справедливость!» — весёлый голос Сейлор Мун. Кажется, настоящая говорила иначе.       Берилл прикладывает ладони к льдине. Руки коченеют мгновенно, но Берилл их не отнимает, ничего, в детских дружеских состязаниях типа «растопи снежок в руках» она всегда побеждала.       «Твоя победа близка!» — чей-то экзальтированный выкрик.       Ледяная вода по предплечьям течёт в рукава — как же всё вокруг омерзительно. И внутри. Омерзительная вода, омерзительный холод, омерзительный голод, омерзительный голос и музыка в голове, омерзительный этот Джедайт, который там в льдине отгорожен себе спокойно от здешней разрухи. Ни есть ему не надо, ни спать, ни дышать, и зова Богини не может услышать.       «Стань нам последним миром и единственным солнцем», — поёт жрец, а музыка становится всё торжественнее.       — Ну погоди у меня; вот вытащу же, — грозится Берилл со злобным весельем и отыскивает взглядом где-то там, высоко, джедайтов задранный подбородок. — Это я просто отложила тебя на будущее.       И пусть он всё здесь расхлёбывает.       «Свет и мрак да станут едины», — выводит жрец. — «Прошлое и будущее станут одно, время да кончится. Не будет старения...»       В конце концов, Джедайт единственный, кто... он, кажется, всё-таки её не ненавидел. А она заходила всё дальше и дальше, чтобы проверить, как долго он будет терпеть. Ну, может быть, Вечный Сон стал последней каплей? Вот и посмотрим.       «И смерти не будет!» — нудное нытьё флейты сходит к мяукающему писку и обрывается. Берилл вверх по лестнице убегает из зала. В голове взрывается лай охриплого пса.       Нужно дойти до Богини и вылепить парочку юм. Первым делом, конечно же, Тетис.       «Тетис погибла», — сообщает ей голос Джедайта спокойным и ровным тоном.       — Да здравствует новая Тетис! — выкрикнула Берилл как бы в ответ и засмеялась.