Не ошибись с расстановкой фигурок

Сказочным идиотом Игорь ощущал себя часто, ещё чаще - упёртым бараном, а вот содержанкой впервые в жизни, честное пионерское. И ладно ещё завтрак почти что в постель (он уверен, что больше никогда в жизни ничего вкуснее не попробует, это затмевает даже шаверму), но одежда? Он и не задумывался об этом, собирался просто надеть потрепанный костюм и так доковылять до дома, а может и сразу до участка. Не учёл того, что богатым людям часто некуда девать деньги, поэтому вот он, Игорь Гром, сидит в кабинете Прокопенко, уверенный, что даже на Стрелкове не такой дорогой шмот. Причём ничего особенного, майор бы даже не отказался носить это на постоянке, особенно ему зашла темно-бордовая футболка с воротником, в облипку, но из плотного материала, кожа при этом дышала. В такой бы по городу бегать, преступников ловить. Смущала только на воротнике маленькая пришивка: квадратик чёрный, а на нём птичка винным цветом вышита, маленькая такая, только силуэт, без деталей. Игорь пару раз теребил квадратик, но потом как-то словил взгляд Разумовского (не то чтобы злой, но тяжёлый, сразу захотелось прямо сесть и руки на колени, как пристыженный школьник), пока тот его на машине вёз, и руками отковырять нашивку больше не пытался, всё равно не мешает. Джинсы чёрные и носки тоже улёт были, удобные, ткань приятно прилегала к телу. Но даже круче футболки были кроссовки, тёмные как смоль, никаких лишних деталей. А главное - в них майор будто летал. И хоть совесть его ела, но, скрипя сердце, он решил, что обувь уж точно оставит себе, несмотря на то, что в начале Гром про себя поклялся, что обязательно вернёт все пожитки миллиардеру, как только представиться возможность. Тем более его сейчас с работы уволят, ему ещё не скоро удостоится возможность купить себе нечто похожее. Подписывать ту злосчастную бумажку, сто раз скомканную и затрамбованную в ящик стола Фёдора Ивановича, перечёркивающую все годы его кропотливой работы, во второй раз нисколько не легче, особенно если вспомнить, что это вполне себе может быть и впервые, что всё было лишь неудержимой фантазией разбитой головы Грома, что Чумного Доктора он возможно и не поймал, что Игорь больше никогда не будет сидеть за этим столом, зная, что ребята уже делают ставки на его увольнение. Злость клокочет в нём, как бы он не пытался её удержать, особенно когда видит Диму, нет, Дубина, сидящим с виноватым лицом, но ничего не сделавшим, чтобы помочь напарнику. Мысль о том, что тот милый паренёк, который рисовал их с Юлей на крыше, который обезвредил опасного преступника всего лишь шлангом, который просто напросто был первым человеком за многие годы, кто искренне хотел понять шатена, был всего навсего образом, созданным сознанием во время анализа как оптимальный вариант для решения головоломки, казался невыносимо обидным. Это получается, что он, Игорь, такой одинокий, что его мозг уже друга себе выдумывает? Самое тошное, что Игорь и не осуждает за то, что Димка то под допросом раскололся, новенький же. Подло то, что он втихую это сделал, никого в отделе не предупредил, ну Зайцеву ту же, она бы точно что-нибудь придумала. Да тому же Грому смску кинуть, мол так и так, я проболтался, будь готов. Купюры в руках впервые не приносят никакого удовольствия, особенно когда он кладет их кучкой на стол светловолосого паренька с поникшим лицом. Игорю даже жаль немного, но только немного. Он разворачивается, хочет уйти не прощаясь, но останавливается, заметив сникнувшего и как-то совсем не довольного выигрышем Цветкова. Нет, тут все, конечно, ошеломлены увольнением Грома, но Костя один из немногих, у кого на лице печаль. Игорь вдруг понимает, что есть всё таки люди помимо Прокопенко в этом отделе, ради кого сюда возвращаться хотелось. По большей части это Ксюша с Костей, но лучше, чем ничего, да? Игорь сам от себя не ожидая, подходит ближе, сам протягивает ладонь и жмёт руку Цветкову, улыбаясь ему на удивление искренне. Это, наверное, впервые за много лет, когда Гром сам в участке кому-то руку пожал, это все знают. Майор (уже бывший) поворачивает голову чуть вбок, кивает приветливо Зайцевой, стоящей рядом с дядей Федей, и наконец уходит из участка, стараясь не показывать Стрелкову как сильно дрожат его руки, как хотят сгорбиться плечи, как голова сама собой становится понурой. Улица встречает его затянутым облаками небом, прохладным воздухом и Бугатти чёрного цвета. Скулёж при виде машины застревает где-то на уровне адамова яблока, сдерживается только по причине того, что падать ещё ниже не хочется. Он то надеялся, что Разумовский, этот чёртов лис, укатит за горизонт, как только шатен переступит порог участка, мол долг выполнил, можно быть свободным. Гром понимает, что у богатых денег до жопы жуй, но чтобы времени? Особенно когда твоё детище - соцсеть, которая лишь недавно получила крупное обновление и наверняка имеет кучу багов, исправление которых ты кому попало не доверишь. Пироман недоделанный сидит за рулём, сразу цепким взглядом заприметив вышедшего из здания Игоря, не получится незаметно слиться. Со вздохом великого мученика мужчина спускается вниз по лестнице, стараясь спрятать своё недовольство за тысячу раз переломанными рёбрами, лишь бы не злить зверя, который подозрительно сильно вцепился в него. Ну вот на что ему он, Игорь, сдался? Лучше бы так рьяно к психиатру ходил, может и шизы этой его не было бы. Не забывай, глупый, что это придумал твой мозг. Неужели ты так самонадеян? Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, ещё может статься, что ты сам уже с ума сходишь. Гром в салон не садится, встаёт рядом с водительской дверью, надеясь, что Сергей догадается и опустит стекло. Но тот, то ли из вредности, то ли не любит, когда перечат, а может просто напросто лицом не желает светить больше нужного, кивает головой на переднее сидение подле себя. Делать нечего, ему сейчас лучше быть послушной болонкой, чтобы отвадить от себя подозрения и настороженность, поэтому шатен обходит машину и плюхается на пассажирское, пытаясь поудобнее устроиться в этой низенькой тачке. Спинка и сидение подозрительно тёплые, приятно расслабляющие пострадавшую поясницу. Для него обогрев что-ли включили? Игорь со скрипом сам себе признаёт, что такая забота приятна, особенно когда этим не тыкают в лицо, а просто делают, не ожидая благодарности и каких-то ответных действий. - Я думал, что вы уже уехали, даже неловко как-то. Я не настолько вам помог, чтобы вы со мной так носились. Разумовский склоняет голову набок и моргает пару раз, чему-то явно удивлённый. Может привык, что из него все жилы тянут, пока совсем не иссохнет? - А давайте на ты, Игорь? - И улыбается так ярко, будто солнце в Питер выглянуло, руками только руль сжимает чуть нервно, кожа слегка скрипит. Гром на такую надежду в голосе даже про себя пакость сказать не может. Бедный этот рыжий, совсем один, окочурился без чужого внимания. Прям как ты, баран упёртый. - А давай, Сергей. - Шатен даже ладонь протягивает правую, хотя и не уверен, что нужно было, вдруг тот прикосновения не очень любит? Вон какой нервный. Бледная рука в ответ сжимает неожиданно сильно, где-то на грани больно, но ещё не совсем. Большой палец невзначай оглаживает тыльную сторону руки Грома, прежде чем разорвать рукопожатие. Ласка остаётся на коже разъедающим жаром, хочется срочно под холодную воду или зубами сжать место касанья, лишь бы перебить это чувство. Неловкость колючим румянцем окрашивает уши и скулы, опасливо подбираясь багряным заревом до шеи. Надо же, столько лет дружил со своей рукой, осечек не было, а тут невинное касание и всё, плывёшь уже. И Юля во время танца тебе жилы вскипятила, не так ли? А этот почти поцелуй на крыше? Ты же чуть ли хвостом не вилял от её внимания. Не доведёт тебя до добра любовь к рыжим, Гром, среди них простых не бывает, пора бы уже уяснить. Тишина в машине не неприятная, но нарушить её очень хочется, только нечем. Игорь пару раз ёрзает на месте, оглаживает ( не теребит) пришивку на воротнике и про себя твердит неизменное "думай, думай". Просить подвести до детдома Разумовского глупая идея, он наверняка увяжется следом, не даст посмотреть материалы, а даже если только ради Лёши заехать (надо не забыть с парнем провести беседу, хороший же пацан, что свою жизнь губит-то), то рыжеволосый может и сам про свои каракули вспомнить, да забрать у музея под предлогом по типу памятная вещь, хочу у себя хранить или тому подобное. Домой тоже не рекомендовано, там всё развешано о Чумном Докторе, вдруг Разумовский напросится в гости, да и в квартиру возвращаться просто не хочется, там всегда так пусто и тихо. Обычно это способствует отдыху и нормальному мыслительному процессу, но сейчас? У него и так голова пухнет от всей этой тарабарщины, не хватало ещё как в тине застрять среди теорий заговора. Что делать-то? - Сергей, ты не обижайся, но вот зачем тебе всё это? - Для наглядности Гром машет рукой вокруг, а затем указывает на себя. - Ты же занятой человек, у тебя наверняка дел невпроворот, а ты со мной носишься, будто я барышня кисейная. Ты только не подумай, что мне неприятно, очень даже, просто ты мне ничего не должен, ты же это осознаёшь? Произносит он это всё на одном дыхании, к концу даже вперёд чуть ближе к собеседнику поддаётся, будто выпытать правду в глубине глаз можно. Ему же на самом деле интересно чего этот богатый, весь из себя аристократичный Сергей им так интересуется. Он это и тогда подметил, явь или сон, но оно отражает и настоящего ( а ты уверен?) Разумовского. Он будто хотел, чтобы Игорь понял, чтобы увидел, встал рядом. И тогда, когда вещал прибывшему Грому о своём замысле, расхаживая величаво в своём неебически дорогом костюме, не нападал первым, словно надеялся? Смешно, конечно, ну чем его мог заинтересовать заурядный майор? Чем-то видимо смог, раз сидит тут, ждёт его с работы, о комфорте его заботится, играет в водителя за бесплатно. Почему же, почему его мозг решил, что он и есть тот маньяк? Не похож ни капли. - Ты мне жизнь спас, Игорь. Если бы не ты... Даже думать не хочу. Да и... - Сергей отвернулся, всё крепче сжимая руками бедный руль, аж костяшки пальцев побелели. Ну что за горе луковое, совсем что ли с людьми говорить отвык? Слова ещё чуть-чуть и клещами вытаскивать придётся. Гром сжалился над ним, осторожно, медленно, будто зверя боясь спугнуть, положил свою левую ладонь поверх правой аристократической, не стискивая, просто показывая, что не надо нервничать, всё в порядке, локтём чуть толкая, чтобы к нему повернулись, и одними губами произнося "спасибо". Приятную атмосферу нарушает стук в окно. Оба они резко шарахаются друг от друга, словно их за неприличным застукали. Прокопенко смотрит на Игоря прямо через стекло таким взглядом ехидным, недовольным и любящим одновременно, только дядя Федя так может. Разумовский на Грома оглядывается, ждёт разрешения, а дождавшись кивка, не стекло опускает, а автоматически дверь заднего ряда открывает, приглашает к ним в тепло салона ещё одного человека. Прокопенко два раза предлагать не надо, он быстро плюхается сзади, пытаясь в процессе разгладить свой бежевый плащ, чтобы он не замялся больше обычного. - Ух, а я уж думал за тобой бежать, Игорёк, а ты тут, вот спасибо вам, Сергей, а то у меня уже здоровье не то, а то за таким дядей Стёпой, как наш, никогда не угонишься. - Фёдор Иванович ещё что-то щебечет весело, а у самого глаза такие печальные, всё нет-нет, а к Грому приклеиваются, словно он бродяжка, ни дать, ни взять. Шатен улыбается ему, мол да нормально я, не переживай (даже если на самом деле не так), у Прокопенко и без него сейчас проблем выше крыши. - А что случилось, Фёдор Иванович? Значок я сдал, бумаги подписал, а табельное я с собой всё равно никогда не носил, чего меня искать-то? Я теперь свободный гражданин, ничем полиции не обязан. Разумовский от этих слов глаза так вытаращил, ещё немного и глазные яблоки на пол укатятся. Прокопенко тоже на него уставился, только осуждающе, одним взглядом прося не ерепениться и не бузить. Он бы в другое время и сдулся бы, но обида за такой в прямом смысле пинок под зад из отделения, которому лучшие годы отдал, не проходит так быстро. - Да потому что я тебя знаю, Игорюша. Ты же сколько не скрывай, а у тебя сердце впереди разума скачет. Боялся, что ты глупость какую сделаешь. Рад, что у тебя друзья есть, которые тебя одного не бросают. - Он признательно кивает в сторону Разумовского, который всё ещё в шоке, что Игоря правда уволили, а не пригрозили. - Кстати, Сергей, вы же за этим оболтусом приглядите? А то он у нас никогда не признается, что ему помощь нужна, надо самим плечо подставить. После этих слов затушенный удивлением пожар румянца вспыхивает с удвоенной силой. Ну почему это всё при Разумовском-то говорить? Пока Гром пытается провалится сквозь землю, Прокопенко открывает дверь слева от себя, уже читая какое-то смс на телефоне. Работа. - Ну вы не скучайте, дети, отдохните, вам это обоим нужно, серые вон лица какие. Только без глупостей, Игорь, я тебя знаю. Уже бывший начальник Грома уходит, прощаясь с ними простым кивком. Серёжа, язык его с таким лицом назвать по-другому не поворачивается, в ладони улыбку прячет, глаза щурит от смеха неуместного из-за телячьих нежностей Фёдора Ивановича, на шатена смотрит с какой-то щемящей грустью и заботой, будто он, Игорь, какая-то неприкаянная дворняжка под дождём, всеми брошенная, но милая, что к себе бы взять, если бы не родители. - Только не надо меня жалеть. Уволили и уволили, не пропаду. - Гром машет рукой мол забей, и отворачивается, чтобы не видели его расстроенного взгляда, поэтому не застаёт тот миг, в котором Разумовский будто на глазах меняется. Лицо сразу острое, глаза темнее, взгляд жёстче, скользит по фигуре шатена, задерживается на шее, усмехается себе под нос и исчезает как будто и не было этой перемены. - Но ты же мне жизнь спас, всем нам там спас. Это же несправедливо. Минут пять оба думают о своём. За окном небо начинает сереть, скоро пойдёт дождь. Решайся, Игорь, сейчас или никогда. И что сделаешь, если увидишь то самое доказательство? - Слушай, если тебя не затруднит, подкинь до детдома Радуга. Я там паренька одного знаю, Лёша Макаров, хороший, добрый, но с компанией не той связался. Я его вчера среди той черни в масках видел. Хочу с ним поговорить, объяснить, что это всё опасно и тупо. Поможешь? Сергей оттаивает, взгляд снова осмысленный, больше нет дымки задумчивости. Кивает, слегка улыбаясь Грому, и молча поворачивает ключ в замке зажигания. Тишина в машине была ни давящей, ни приятной. Тишина как тишина и ничего более. Игорь не знает, чувствует ли рыжеволосый тоже самое вселенское одиночество, давящее непривычно сильно на уставшие плечи, но в глубине своей истерзанной всеми душонки очень надеется, что да, чувствует и понимает. Игорь не признается, что волны беспомощности его под собой стелят, пока они до детдома едут, пока он всё ближе и ближе к разгадке, к разбитым надеждам в реальных героев, в хороших людей, и просто в своё чутьё. Впервые хочется быть правда глупым и ничего в этом мире не умеющим просчитывать наперёд. Впервые хочется, чтобы кто-то рыжий к нему с руками за рёбра, в самое сердце, и там и остался греться. Игорь никогда не признается.