Дели на два, мистер Пак.

Сонги возвращается домой и слышит тишину, звенящую в пространстве. Он попадает в темноту, окутывающую помещение, глубокую и непроглядную. Кажется, в квартирке, всегда уютной, полной бушующей жизни и десятками разных звуком, наступает абсолютный вакуум, в котором не слышно даже шуршание чьего-нибудь дыхания, неощутимо присутствие людей даже в дальних комнатах, тоже покрытых сумерками. — Я дома! — все равно кричит омега в пустоту, сбрасывая грязные кроссовки с гудящих ног. Тяжелый день медленно и постепенно превращается в гнетущий вечер, который, скорее всего, придется коротать в уже непривычном одиночестве. Воздух в квартире спертый и горячий, пропитанный осенней сыростью до мельчайших атомов кислорода. Распахнутые окна, что Сонги сразу же открыл, дабы дышать легче, никак не помогают остудиться, а холодная вода только раздражает саднящее от беспрестанного курения горло, и омега выходит на балкон, город, движущийся, оглядывая усталыми глазами, на людей, спешащих неизвестно куда, смотря. Сигарета горькая, а кнопка в ней, прокушенная острыми зубами, мятная неприятно. Сонги затягивается снова, глубоко, пока не чувствует резь в груди, и невозможность вдохнуть больше и капли дыма. Головокружение создается никотином и скользит дальше по охлажденной коже онемением, дрожью в пальцах и спазмом внизу живота. Омега давно не накуривался так сильно, так уничтожающе одной жалкой сигаретой. — Я не слышал, как ты пришел, — раздается бесцветный шепот, наполненный грустью, а Сонги оборачивается, напуганный неожиданным появлением брата. У Юнги глаза красные, а лицо блестит от слез, замерших на длинных, накрашенных тушью, ресницах. Косметика размазана по нежному, покрасневшему явно от плача длительного лицу, губы искусаны и покрыты неровными кровавыми корками, и это все в совокупности почти приводит Сонги в тихий ужас, настолько сильный, что тот не замечает, как пальцев касается горячий огонек тлеющей сигареты, обжигая.   Сонги спешит обнять дрожащее тельце брата, прижать к себе посильнее, чтобы услышать в ответ сдавленный всхлип. — Тшшш, — шепчет омега в чужую лохматую макушку, явственно ощущая соленый запах пролитой горечи, — расскажи мне. Но в ответ Юнги лишь скулит и сильнее пальцы на плечах близнеца сжимает, проливая соленые капли на ткань старой, изношенной до дыр и не состирываемых следов футболки. Омега источает горький аромат отчаяния, и острый, принадлежащей наступающей истерике, которую Сонги старательно пытается подавить ласковыми словами, срывающимися с языка, и медленными поглаживаниями сотрясающейся спины. — Что случилось? — повторяет Сонги свой вопрос, касаясь губами взмокшего лба, на который волосы прядками грязными и липкими приклеиваются. — Обещай, что не скажешь Чимину. Голос Юнги сиплый, он разительно отличается от привычного, звонкого и нежного. А сам омега выглядит так плохо, как Сонги, за всю жизнь, не мог наблюдать. Еще и секрет какой-то, явно страшный, от Чимина сохранить хочет, практически молит не рассказывать альфе, глядя совершенно несчастно, впиваясь ногтями в собственные ладони. — Не расскажу, — уверяет Сонги, — ты только мне скажи, прошу. На балконе царит слабый ветер, попадающий под одежду, и легкий дождь накрапывает, образуя мокрые капли на ледяном каменном полу, от которого дрожь бежит по всему телу мурашами, когда нагретый за день воздух, уже остывающий в отсутствии яркого солнца, но под присмотром полной луны, прорезает вспышка молнии и громкий раскат грома. — Я не знаю, как так вышло, — начинает Юнги, все еще роняя слезы, — правда, не знаю, каким образом, но, кажется, я беременный.