Параллельно

Заходишь в когда-то брошенную квартиру и, впервые так небрежно кидая пальто, садишься на пол среди её писем. «Я тебя люблю… Та фраза, которой наверняка не хватало в тот вечер, неделю назад, когда решили все порвать. Та фраза, которую я больше всего боюсь не успеть произнести. Но всегда буду сомневаться в себе, в своих чувствах и… нужна ли я тебе. А ты держи меня крепче. Мы же когда-то пересечемся вновь, да? Твоя…» Ты бы сейчас выпил, но только в этой квартире сейчас не будет ничего крепче воды, да и восприятие писем будет абсолютно другим, а это как минимум по отношению к ней не верно. Ты бы скурил парочку сигарет, но ты бросил курить. Давно. И дочери не нужен курящий отец. Нет ничего важнее для тебя этих девочек. Семью не меняют на сигареты для заглушения собственной боли. Открываешь следующее и замираешь. Над письмом явно пролит не один час слёз. Девочка… Сильная, хрупкая, но в каждой букве до дрожи твоя. «Я тебя люблю… Да, я слишком мало это говорила, и наверняка все забуду, когда встречусь с тобой глазами, но я люблю. Люблю так, как только может вторая часть мёртвого сердца. Так, как никогда не любила. С надрывом. С немой мольбой на отпускать. Потому что больше никому не поверю. Никому не смогу заглянуть в глаза. Потому что они — не ты. А мне другие не нужны. Я теряла. И не переживу если действительно потеряю тебя. Минимум буду просто существовать человеческой оболочкой. Но уже не такой, как прежде. Страхи отдаются фантомной болью. Прошу, береги себя! Под моим сердцем маленькая жизнь. Представляешь, в этом мертвом органе ещё есть что-то живое, способное любить маленькую магию сроком жизни в два месяца. Ты станешь папой. Наверное, если бы я это тебе сказала, спрятавшись куда-то в плечи, ты бы прижал сильнее и сказал, что мы справимся, и это чудо будет самым счастливым. И я бы плакала не в подушку, а в твой свитер. Ты бы сразу развеял все страхи и сомнения, знаю. Говорил бы, что мне нельзя переживать и как сильно ценишь нас… Но пока за жизнь будут бороться либо она, либо я. И я знаю это без диагнозов врачей. У тебя будет дочь. Да, я мечтаю, что бы это всё-таки была девочка. Даже если без меня… И мы снова слишком гордые, чтобы никогда друг друга не отпускать… Таня» Отрываешься, хватая ртом воздух, которого резко стало тут не хватать. Огромная квартира вмиг сжалась до слишком малых размеров Вселенной. И тебе страшно представить ураган в душе этой маленькой девочки был в тот миг. Ты же тоже любил и не переставал любить. Просто ушёл после первого разговора. Просто слишком сильно уважал, даже не зная, что в тот вечер, когда ты последний раз её обнимал, ваша дочь уже жила. Что на следующее утро тошноту твоя девочка списала на переживание и плотный график работы. Что она действительно ставила жизнь ребёнка выше собственной. Ты мог её потерять. Когда договаривались разойтись, был уверен, что она останется в безопастности. Что сможет позвонить, ведь она — второй человек, к которому ты сорвёшься с любой точки планеты после матери. А остальные наверняка и не позвонят в крайних случаях. Ты бы пришёл. Поднял трубку, даже если бы снова позвонила в три ночи. Сильная девочка, которая снова решила, что справится сама. «Я тебя люблю… Не могу по другому уже начинать письма. Наша мася напоминает о себе каждое утро сильным токсикозом. В прошлом письме писала о том, как малы шансы. Они действительно малы. Они малы, когда барахтаешься на остатке сознания и вдобавок к этому физический не можешь встать. Эти ноги… Боюсь тебе позвонить. Боюсь, что не возьмёшь. Боюсь разрыдаться от слабости, сильно скучаю. Три месяца идеально без тебя. Я привыкаю заново к одиночеству. Слишком сложно. Скорее невозможно. Ты так много раз говорил, что я сильная, но при этом позволял растворяться. Говорил, что натерпелась. Я не сильная. Самый слабый человек на этом маленьком земном шаре пишет сейчас письма тебе в будущее. Скажи, как привыкнуть жить без тебя? Как не просыпаться в слезах ночью и вновь не обнимать колени, пытаясь избавится от навязчивых страхов? Как со злости не удалять твой телефон, а после сидеть, глядя на набранный по памяти номер, и снова не нажимать? Как в каждом моменте не видеть тебя, не искать лозейки к прошлому, как? Как снова и снова не пытаться понять, был ли ты вообще в моей жизни, были ли те самые «мы»? Научи, прошу… Твоя» Звонок. Понятия не имеешь сколько просидел на полу среди писем, глотая воздух и не замечая мокрых дорожек, но продолжая читать. Достаёшь, так и не вынутый из пальто, телефон. Самый дорогой абонент: «Танечка» Время полвторого. Что могло случиться? Когда пролетели несколько часов? Когда? — Да. — Дан, — всхлип. — Я не знаю, что делать, не знаю, кому звонить. Я физически не могу встать с кровати. Ноги. Дочка плачет в соседней комнате, а меня будто заморозило. Приезжай, пожалуйста! — Таня… сейчас буду. Солнце, не бойся ты так, я рядом. Я с тобой, маленькая. Не отключайся, — берёшь лишь ключи от машины и спускаешься как можно быстрее. Всегда длинная дорога не такая уж и длинная, если до побеления сжимать руль, рассказывая ей какие-то дурацкие истории, и параллельно вжимать газ по пустой дороге. — Я у дома. Ты как? — Мне страшно, очень страшно. А как ты в дом зайдёшь? Дааан… — Охрана меня помнит? — Должна. Но все филиппинцы распущены были, — слышит, как она учащенно дышит. — Родная, что такое? — Приходи быстрее. Ей просто нужен тот, в кого она сможет разрыдаться. И дело вовсе не в дочери и больных ногах, они просто прибавляют стресса и чувства, как сильно он необходим. Ромео и Джульетта не аксиома, а исключение. И не у них любовь будет жить три года. Она просто не может его потерять. Она просто не вынесет этого жестокого мира больше. Она просто хочет попасть в тот десяток исключений. Даже если их не десяток. Они просто уже совершили ошибку, которую ещё можно переписать. Подарить дочери отца и счастливую маму. Вырастить человечка в полной семье. Снова вылечить душевные шрамы и зашить незаживающие раны друг друга. Не потеряться в одиночестве. Поднимается на третий этаж в темноте и подбегает к кровати. Садится рядом с ней и осторожно, чтобы не напугать, гладит по руке. Девушка вздрагивает и закашливается, пока он прижимает её к себе и размеренно качает. Она пытается вдохнуть, но спазм в груди не позволяет, и от страха в уголках глаз собирается жидкость. — Тише, все прошло. Дыши, родная, давай. Делает вдох и наконец позволяет себе поплакать. От всего напряжения. Отпускает, чувствуя себя в безопастности. С ним. — Что это? Почему? Почему который раз я застреваю в пространстве и не могу пошевелиться? Почему это со мной происходит? — Могу предположить, что это сонный паралич. В твоём случае ты минимум в двух группах риска, таких как: сильная впечатлительность и удержание в себе эмоции. Ну и переутомляемость. Это не опасно, если не сильно пугаться, потому что так возможен сердечный приступ. Давно у тебя так? — Именно так первый раз. А вообще года два. — Таня, я тебя никогда больше не отпущу. Не смогу. Заснуть сможешь? Тебе надо поспать. — Ты читал письма? — Читал. Рыдал. Мы два идиота. Я не имел права оставлять Рину без отца. Не смог бы существовать в этом мире без тебя. Моя самая сильная девочка, растворяйся. — Умею только с тобой… — и это сильнее всех признаний. Она ведь даже в любви признаётся красиво и по-другому. Они заснули под краснеющий рассвет. Успев поговорить о дочке, Вене, музыке, а главное — про собственные души. Он перед её сном вслушивался в нормализованное дыхание и слегка прижимал к себе, искавшую его хрупкую ладошку.