Параллельно

Пятьсот двадцать четыре клетки — ровно столько их в коридоре на полу. Считать уже нечего. Писк приборов и запах лекарств или же чистой санитарии помещения вызывают головокружение. Девочка ночью плакала во сне. Да, ты её успокоил, но она все же боялась. И до сих пор боится. Сейчас лежит под наркозом, но ожидание режет тебя без анестезии. Звонок. Веня. Тебя прошибает током. Её сын позвонил тебе, даже не зная, что произошло за последнюю пару суток. — Дан… что с мамой? Она не отвечает на звонки с вчерашнего утра, Паша сказал, что ничего сказать не может, а бабушке с дедушкой я звонить не буду. Тем более, не поверю, что она им что-то сказала бы. Ты с ней? — Да. Сижу в коридоре, жду. — В каком коридоре, Дан, прошу, отвечай целиком. Я не маленький, чтобы врать мне или недоговаривать. — Веник, мама не хотела тебя волновать, но… мы в больнице. Она сейчас на операции. Не спрашивай, ноги. Операция идёт уже час. — Почему она мне вчера не сказала? — Малыш, она плакала весь день. Она, с её страхом больниц, страхом за тебя и Ринку и невыплаканным океаном не смогла заснуть, когда поняла, что не позвонила тебе. Мне пришлось объяснять ей, что она вовсе не ужасная мама, и что ты никогда бы с этим не согласился. Мальчик нервно вздыхает по ту сторону трубки, а ты вжимаешься в стену, чтобы не слышать его всхлипы. — Вень… ты прости, если что-то не так сказал, прости, что вообще появился в жизни твоей матери и в твоей. Вероятно, сиди я пять лет назад в одиночестве где-то в пустой квартире в высотке, а не прилети в эту страну ради проекта, всем бы было легче. А ты плачь… Поверь, мужчины тоже плачут от любви к матери. Это не является чём-то постыдным. — Стой… почему ты тогда ушёл? Она умирала все три года. Приезжая на каникулах, я видел, как меркнут огоньки в глазах, как она чаще запирается в комнате и как глубже уходит в себя. Ты… ты же знал, что с ней трудно, ты же знал, что сейчас она тебя отпустит, поставит точки, а сама все не вытянет, так как растворяться ей позволил ты! Она ушла в декрет, но отсутсвие концертов — не то, что её волновало. Она писала и писала очень много. А на сцену так вернуться и не могла. Ноги… да, вероятно ты не удивишься, но это именно то, из-за чего она ушла. Я много раз просил её сходить к врачу, разговаривал с Пашей, но она говорила, что все в порядке. Тогда, когда после часовых истерик вставала и шла к нам с Вирей. Почему… почему ты не появился раньше? Ответа не следовало. Мужчина молчал, стиснув зубы. Правда мальчика режет раскалённым ножом по живому. — Дан? — Я хотел спасти её. Я хотел, чтобы она не переживала после каждого упоминания нас в Интернете или в шоу. Я был готов пожертвовать ради неё всем. И собственной любовью. Она стоит намного большего и… если бы знал, когда все пошло не так, что именно её сломало и как ей помочь… я бы и не ушёл. — Будьте вместе, пожалуйста! У меня скоро каникулы и когда я приеду, больше всего мечтаю увидеть счастливую семью. Справитесь ожить? — Надеюсь. Вень… ты, если что звони мне пока Таня в больнице, хорошо? — мальчик на том конце провода улыбнулся. — Мне нравятся такие оговорки. Я тебя понял, постараюсь. Передай маме, что я её люблю. И да… даже после того, что случилось у вас — тебя тоже. — Я тебя тоже, космический мальчик. Пока, удачи. — Спасибо… Знаешь, я очень скучал. Пока. Веня скучал. Скучал по твоим рассказам о космосе, философским сказкам, историям из детства, да и в принципе по тебе. Ведь за те два с половиной года к тебе привыкла и полюбила не только Тина, но и её сын. Он полюбил тебя за любовь к горам, искренность и честность, а ещё — за увлечение книгами. От усталости прислоняешь голову к стене и прикрываешь глаза. Улыбаешься, вспомнив милый давний момент: « — Мам, я хочу на вершину горы, пошли? — Вень, а может не стоит, — смотря на гору говорит Кароль, нервно смеясь. — Нет, я боюсь, я вниз. — Осторожней только, Тин, — договор: при сыне называть только Тиной — был ещё в самом начале. Поворачивается к мальчику. — Уверен, что у нас получится, пошли» Возвращаешься из мыслей и видишь, как к тебе подходит врач: — Простите, мне очень жаль, мы сделали всё, что могли. Она сражалась, но… сегодня сдалась. Мне жаль. Врач, имя которого ты даже не запомнил, говорит тебе, что твоя без недели жена, любимая женщина и смысл жизни… мертва. Бред. Сущий бред. Она не могла так просто сдаться. Это не про неё. Она… не могла. Она сильная, она тот человек, которому явно есть, для чего жить. В горле засуха, похлеще Сахары, в голове сумбур, а в душе пусто. — Как умерла… не верю. Нет. Девочка моя, Таня… пустите меня к ней! Таня! — шепчешь не веря, пока сердце рвётся на тысячу осколков.

***

— Мужчина! Мужчина, все хорошо? Вы, должно быть заснули… воды принести? — медсестра трясёт за плечо, беспокойно смотря на него. — Если можете, буду благодарен. Простите, девушку вывозили из операционной? — Да, примерно минут пятнадцать назад закончилась операция. Она, насколько знаю, в палате, приходит в себя. — Спасибо. Тебя все ещё трясёт от сна, но твоя трепетная девочка тебе важнее. Тихо входишь в палата, чтобы не напугать её стуком или резкими движениями. — Даник, — шепчет, улыбаясь. — Я боялась, что ты ушёл. — Нет, что ты, родная, просто заснул у операционной, прости, — вздрагиваешь и она хмурится. — Что-то плохое? — Да… не бери в голову. Веня звонил, испугался. Просил передать тебе, что очень тебя любит. На её лице расцветает улыбка. Бледная, уставшая, но с улыбкой на лице. Молчат. Нет, это не тишина, разрезающая нутро, это тактильный разговор. А иногда — лишь глазами. — Как ты? — Устала очень. Расскажешь о чем вы говорили с Веней? — Не скажу. Ладно, не смотри так, о тебе. — Что будет после того, как меня выпишут? Что будет… с нами? — Так, как должно было быть уже давно. Все будет хорошо. Отдыхай, родная.