Любовь зверя

”Патриотизм в самом простом, ясном и несомненном значении своем есть не что иное для правителей, как орудие для достижения властолюбивых и корыстных целей, а для управляемых – отречение от человеческого достоинства, разума, совести и рабское подчинение себя тем, кто во власти. Так он и проповедуется везде, где проповедуется патриотизм. Патриотизм есть рабство.”

Лев Толстой, «Христианство и патриотизм»

Адольф

Знаменитый Лев Толстой — солнце русской литературы, пример классицизма, великолепный мудрец, интеллектуал, да и просто с широкой, доброй душой человек. В юности, я был впечатлён романами его руки. Хотя его перспектива больше всего была со стороны знати, он иллюстрировал в своих произведениях реалии времён до Великой Войны. Погружаясь во чтения, я в то же время, растворялся в воспоминаниях. Мои родители были схожи в высший свет. Я помню очень хорошо походы на приёмы куда они были приглашены, ведь лишь тогда я мог почувствовать себя чуточку любимым и значимым в глазах отца. Его, как государственного чиновника, безмерно уважали, даже не догадываясь какой он есть на самом деле. На людях, родители превосходно играли счастливую семейную пару. Никто не замечал болезненную бледность матери, её натянутую улыбку и ничего не выражающий взгляд. Никто не знал сколько усилий ей требовалось, чтобы скрыть побои принесённые ей взбешённым отцом. Лишь мы с сестрой были свидетелями издевательствам отца над матерью. Он унижал её словами практически ежедневно, и подвергал частым избиениям, но для него это было мало. Регулярно, после избиения, он брал её насильно, истязая не только обессиленное тело, но и израненную душу. Множества раз, гнева отца хватало и на нас с сестрой. Удары обезумевшего от гнева отца, я всегда брал на себя, попадаясь ему под горячую руку в попытке уберечь от него Ангелу. А он был и рад вымещать на воображаемого бастарда свою злобу. Когда он внезапно умер, мне было тринадцать лет. Я плакал взахлёб на его могиле, и все вокруг ошибочно подумали, что я убит горем по отцу, но на самом деле я плакал от облечения. Какими жестокими могут быть родители... Я осознавал ещё в том хрупком возрасте, что отец измывается надо мной не из-за того, что я на него не похож внешне, а из-за того, что я совершено не похож на него характером. Он не сумел различить во мне железный стержень, что проявился как положено — позднее, посчитав за ничтожное, ничего не стоящее существо, позорящего его "славный" род. Мы с мамой, стали козлом отпущения, для его собственной глупости. Я замечал, как её глаза с каждым годом брака теряют свой огонь. Лишь после смерти тирана, к ней с огромным трудом вернулась жизнь. А мои тёмные воспоминания об отце, стёрлись лишь во время войны. Тогда, я прочувствовал по полной, что боль, причинённая мне отцом капля в море вселенских мучении. Сейчас же, когда я полностью созрел, и <<кошмар>> которого я звал отцом, растворился во времени, литературные издательства Толстого потеряли для меня прежнею значимость. Но, не так уж и давно, я обнаружил в квартире Евы, в её маленькой, но довольно разнообразной библиотеке, одну очень увлекательную книгу похожую на сборник статьей различных авторов. Там я нашёл «Христианство и патриотизм», более позднее произведение, вышедшее из-под руки Толстого, которая имеет отличительные черты от всех предыдущих. Он настойчиво твердит, что вражда между народами вызывается их правительствами, играющими на "патриотических" чувствах. В таком "патриотизме" не только нет братской любви, которую исповедовал и завещал Христос, но нет любви к своему народу и своему отечеству. Он утверждал, что патриотизм «требует от людей прямо противоположного тому, что составляет идеал нашей религии и нравственности, не признания равенства и братства всех людей, а признания одного государства и народности преобладающими над всеми остальными». Толстой высказал в статье убеждение в том, что правительства намеренно вызывают враждебные чувства людей "во имя" патриотизма, делая вид, что примиряют народы: «вроде того, как цыган, который, насыпав своей лошади перца под хвост, нахлестав ее в стойле, выводит ее, повиснув на поводу, и притворяется, что он насилу может удержать разгорячившуюся лошадь». Так правительство держит в повиновении свой народ, поэтому — «патриотизм есть рабство». Толстой также говорит о силе общественного мнения, уповая на убеждения и поступки людей: «и опять скажут, что война была необходима и станут приучать к этой мысли будущие поколения, развращая тем самым их души и сердца». Я считаю же патриотизм не просто удобным инструментом для правительства, а нечто куда более глубоким и духовным. Даже сокровеннее нежели вера в богов. Бога — мы, простые люди, никогда не видели, а нашу страну мы видим и ощущаем каждый день. По её земле ходим, её кислородом дышим, её плодами питаемся и её ресурсами развиваемся. Здесь мы рождаемся, живём, любим и умираем. Это не просто кусок суши, а дом. То место, что тебя по-настоящему определяет. Патриотизм невозможно привить людям как вакцину от какой-нибудь заразы. Он непроизвольно возникает в каждом кто хоть немного знает историю, чтить своих предков и желает лучшего для своей родины. Его невозможно навязать, можно подпитывать и укреплять, но сфабрицировать ни за что. Ненависть к другим, растёт в людях не из-за патриотизма, а из-за того, что всегда легче винить другого, нежели увидеть собственные ошибки и исправить их. Войны, никогда не несутся просто так, как утверждает Толстой. Война всегда необходима, ведь долговечного мира можно добиться лишь проливая кровь. Римская Империя проливала кровь тысячи, и её уважал весь тогдашний мир. Она подчинила и сделала рабами ещё тысячи, но никто не был способен её осудить. Этих людей не гнал на войну патриотизм, они не ненавидели своих противников, они просто хотели быть великими. И они ими стали. Римляне не писали об истории, они её творили. Как Ева может хранить такое в своей библиотеке? Стоить бы начать зачистку всех этих бракованных идей... Для кого-то утверждения Толстого были правдивы, но для меня нет. Его взгляды и убеждения легли в основу целого религиозно-философского течения, которой был довольно популярен в России начала нашего столетия. Он был конечно же признан непригодным при большевистской власти. Страны, которая намеревается разжечь котёл мондиальной революции, не нужны люди отказывающиеся от военной службы и выступающие за мир во всём мире. Мне бы тоже такие личности были бы ни к чему. Здесь винить большевиков в чрезмерной жёсткости не стану. Их нужно винить скорее в наивности. Какая там мировая революция? Глупые мечты... В Европе им удалось создать шума, но всё же большого успеха они так и не добились. Сформированная Большевицкая Венгрия, пала под подлым ударом великих держав. Вернее сказать, исполнители грязной работы стали двуличные румыны, а союзники лишь одобрили вторжение. А Баварская Советская Республика, очень быстро распалась под натиском "правильной" демократии. Со строптивыми баварцами, у нас всегда возникали сложности: то они не хотели присоединятся к Великой Германии, то хотели быть автономными, то коммунистами... Мне всегда было понятно из откуда у Евы такой крутой нрав. Все её повадки объясняются непокорными генами её предков. Я уверен, что она одна из преемниц великих баварских королей, которые правили её землями веками. Такая же храбрая, благородная, великодушная, амбициозная, верная, упёртая и местами даже мятежная. Моя Ева, образец доброты и милосердия. Она готова на самопожертвования. Ради других людей, и ради достижения какой-то высокой цели, она способна поставить на кон саму себя. А это ещё раз подчёркивает её отвагу, граничившею с безрассудством. Я готов пожертвовать своей жизнью, и изменить своим убеждениям, исключительно ради неё одну. Она мой маяк, она мой свет, и в то же время, моя погибель. Иногда мне кажется, что если она исчезнет из моей жизни, весь мой дальнейший путь по созданию величайшей державы в истории, будет проделан зря. Я давно уже не строю свои планы лишь для блага своего народа. Я придумываю и ставлю в практику идеи, что сделают Еву счастливой, более мягкие нежели я планировал изначально. Но с каждым новым шагом по осуществлению своего замысла, я теряю её. С каждым новым днём, приближающий меня к моей заветной цели, она становится всё больше и больше несчастной. И только стоить подумать, что я ещё и половину из всего чего запланировал не осуществил! Я должен нести в мир справедливость, а в моём понимании справедливо будет поставить немцев венцом цивилизации. Это мы высшия раса. Мы те, кто должны главенствовать миром. А вместо этого мы позволяем низшим ставить нас на колени, манипулировать нами, да разрушать то, что мы с таким трудом строили. Я уверен, что войну, мы проиграли именно из-за внутренних врагов. Евреи — это наша самая главная проблема, которую я хочу решить радикальным способом. Эти пиявки присосались слишком давно и слишком яростно к ничем неповинной немецкой крови. Но то, что самое возмутительное, от этих паразитов страдают не только мои люди, а все европейцы. Я не понимаю, власть держав, что борются за права евреев либо слепа, либо глупа. Они ведь ничего хорошего не делают для стран на которых разместились... Думая, что дав им права и тебе перепадёт что-то из их богатства слишком опрометчиво. Западные, всегда делают всё ради своего же блага, но что за блага они получат от евреев? Евреи хитрые подхалимы, способны пролезть в твой разум и обобрать до ниточки. Веры в них нет! А ждать от них лояльности, тем более, не имеет смысла. Кто дал евреям право управлять нами? Кто они такие чтобы отбирать у честного народа их благи? Германия всегда будет принадлежат немцам, а не иудео-большевикам, которые из-за жадности способны продать собственную "мать". Ещё одна проблема на мою голову это несомненно, коммунисты. Они представляли из себя, в начале своего пути, кучку офонарелых фанатиков, радикальных и очень опасных для любого здравомыслящего государства. Добравшись до власти, не без нашей глупейшей подачи, они окончательно сошли с ума. Я уверен, русские начиная революцию и не могли себе представит, что после свержения царя, они посадят себе на шею куда более кровожадную удавку. Хотя, как говорится: какой народ, такие у него и правители. Уж более безбашенных нежели славянские народы, людей нет... Ленин, тот кто создал большевицкую идеологию, искажая мысли Маркса, был несомненно интеллигентным человеком, но крайне недальновидным. Управлять русскими не так то просто. Они своевольны и совершено не поддаются дисциплине, но новый правитель нашёл к ним подход. Сталин... наверное у советских людей мороз по коже от этого имени. Он совершено из другого теста. У него иные принципы. Он не боится пачкать свои руки, не боится лгать и строить интриги. Тем более, он поставил себе совершено иные задачи, нежели Ленин, или самый главный его политический враг Троцкий. Приостанавливая идею об социалистической революции во всём мире, он упорядочил собственный народ. Способ он выбрал уж больно жестокий, но крайне эффективен — расстрел без суда и следствия за любое подозрение в измене, и лагерные работы за неповиновение. Как ни крути, но множества граждан бывшей Империи, не поддерживали новый режим. Доказательства тому стали гражданская война, да многочисленные бунты, жестоко подавляемые правительством. В отличий от германцев, что очень быстро вдохновились моими идеями, русские хотели иное от власти, но им пришлось смирится. К счастью, убивать и угнетать собственных людей, я не буду, по крайней мере пока. Заслужить верность и любовь народа — сизифский труд. Сколько людям не давай, им всё равно будет мало. Стоить случится какому-нибудь кризису, как сразу же вина складывается на власть, которую буквально вчера все боготворили, а сегодня в глаза плюют. Изменчивый человеческий дух, словно ветер... Большевицкая идеология противоположна моей. Я хочу упорядочить мир. Хочу добиться справедливости для своего народа. Хочу создать из Германии величайшую державу, чтобы все нам поклонялись и почитали. Хочу, чтобы наша раса возглавила и подчинила всех остальных. Хочу создать наилучшие условия для проживания чистокровных арийцев. Я хочу создать Третью Германскую Империю. А эти, хотят всё да наоборот! Идея революции, конечно же тяготить людей не одно столетие, но Красный Мир, где царить всеобщее равенство, не тот в котором хочу проживать я. Борьба на идеологическое опережение произойдёт очень скоро. Пока что и Германия и СССР изолированные, "подавленные" страны, но всё в разы изменится когда я посчитаю, что мы будем готовы. Посотрудничать с ними, для достижения поставленным перед нами задач, будет крайне выгодно. Мы — побеждённые, должны держатся вместе, пока не обретём силу и власть. Пока не обретёт силу и власть Германия. Хотя, Советский Союз тоже не стоить в стороне. Они мало, помалу заманивают в свои сети весь мир. Но движутся они слишком медленно, для так быстро меняющейся социалистической среде. Да какой там Коммунистический Интернационал? Их раздавят как букашек! Я их раздавлю, но стоить дождаться подходящего момента. Но он к сожалению, ещё далеко...

***

На днях, Ева, впервые за длительное время покинула меня и наш дом. Она отправилась в Мюнхен, погостить у своих славных родных. Целую неделю, я провожу в одиночестве, погружаясь с головой в работу, лишь бы заглушить душевные терзания. Всего несколько дней вдали от неё, становятся настоящей пыткой. Но я не мог её не отпустить. Не такой же я эгоистичная сволочь, как она меня считает. Я понимаю, что ей нужно немного побыть вдали от меня. Сколько бы осознание этого факта не причиняла мне боли, я готов пойти на эту жертву, лишь бы она была счастлива. Она должна приглушить свою боль и начала снова жить. Говорят, дети которые имеют ужасных родителей либо становятся хорошими людьми, лучшими из лучших, либо превращаются в таких же как их родные — злыми, агрессивными, безжалостными, вспыльчивыми, упрямыми, жестокими, неуступчивыми, злопамятными... Как я мог превратится в собственного отца? Когда я стал походить на него, и почему? Неужели эта тёмная сила мучила и его? Вопросы, вопросы, и ещё раз вопросы, но ответа на них нет. Можно считать однозначным, что я вступаю по стопам своего тираничного отца. Но в отличии от него, я причинил мучения женщине, которую люблю до невозможности, а это ещё более ужасное преступление. Отец никогда не любил по-настоящему мою мать, а нас с сестрой всегда считал обузой. То, что он испытывал было чистым извращением, ведь они были родными дядей и племянницей. Какая ирония... Когда страсть между ними угасла, остался тяжёлый пепел, который осел на душе, каждого из нас. Вся наша семья платила за ошибку отца, ведь именно он соблазнил молоденькую племянницу, и чтобы избежать позора женился на ней. А вот ещё одно доказательство сходства с отцом... Я, к счастью, повстречал любовь всей моей жизни, Еву, и изменил свою судьбу, в то же время, спасая Гели от огорчения. Она очень добрый человек и крайне ранимый. А я хочу, чтобы она повстречала своё счастье, и обрела правильную семью. Я не тот, кто ей нужен. Никому такой как я не нужен. Какой ведь парадокс! Я хочу, чтобы Ева была счастлива, и хотя осознаю какая тёмная у меня душа, отпустить её не могу. Она всегда будет моей, даже если я дам ей, так ею желаемую, свободу. Нас притягивает друг к другу, и эта тяга не иссекаема. Чтобы ни случилось, что бы нам не пришлось пережить, наше единение не исчезнет никогда. Она ведь единственная кто принял меня таким какой я есть, со всеми моими пороками. Это я, тот кто всё испортил. Я тот, кто должен платить за всю боль испытуемую ею. И я заплачу. Заплачу любую цену лишь бы она была, вновь, счастлива. Я не позволю, чтобы один злополучный вечер перечеркнул всё то хорошее, что было между нами. И сделаю всё возможное, чтобы она меня простила. Попытки сближения на протяжение этих недель, я не ослабил ни на миг. Но Ева, не обращала на меня практически никакого внимания. Единственного чего я добился от неё, это снисходительного взгляда когда пообещал, что слежку за ней в Мюнхене вести не буду. Хотя, сомнений на этот счёт у меня постоянно возникают. Я намеревался пару-раз послать Бенедикта за ней, но всё-таки, в последний момент, сумел обуздать свои ревность и беспокойство, взяв себя в руки. Я полностью доверяю Еве. И верю, что в родном городе, в своём доме, она в безопасности. Опасным, я больше считаю то, что она публикует в своей газете. Ну почему с ней так трудно?! Мы ведь вместе читали мою книгу! Тогда, она показалась мне крайне заинтересованной. Неужели любовь к ней меня настолько ослепляет, что я не различил что её брови были нахмурены не от того, что она сосредоточена, а из-за неприязни? Я также верил в то, что на съезде в Нюгенберге, она прониклась величественной атмосферой, и постепенно приблизится к моей идеологии. Но Ева, не ослабляет надежд на борьбу со мной. Она показала мне напрямую, что лучше уйдёт нежели продолжит быть ”соучастником” моих злодеяний. Как она не может понять, что не можно добиться справедливости, не устранив источник неправильности и лжи? Я не говорю, что не поступаю жестоко. Был бы я мягкосердечным, меня давно бы съели с потрохами. Моё хладнокровие, жёсткость и беспощадность, не признак боязни перед потери власти, или черноты моей души, а результат народной воли. Они сами выбрали меня, прекрасно зная, что станет с несогласными и мешающими. Люди неистово жаждут отмщения и новое проливание крови. А во мне, они нашли того, кто сможет им это обеспечить, не боясь осуждения. Такова человеческая суть... Неиссякаемая жажда крови, желания порабощения слабого, ожесточение, жадность преследует нас на протяжения всего существования человечества. Никогда люди не желали жить мирно, в согласии и по справедливым законам. Эта первобытная нехватка власти, богатства, превосходства не даёт нам покоя. Чтобы мы не делали дабы решить проблемы мирными путями, сила всегда ступает решающим действием. Лишь она обладает свойства запугать и в то же время дать надежду людям. Что бы Ева не говорила, я просто исполняю народные требования. Мой народ нуждается в сильном правителе, с непоколебимой волей, а не в добродушном, всё дозволяющем глупце. Жестокость — это понятие относительное. Однажды Ева поймёт, что все её убеждения были всего лишь заблуждением. Она наивна по отношению к остальным идеологиям. Для неё заманчивые социализм и демократия по своим теоретическим устоям. Но она ещё не понимает, или не хочет признать, что каждый народ нуждается в своей идеологии. Не можно каждой стране навязать либеральность, если её народ является не готовым к независимости выбора. Не можно дать свободу мятежным народностям, иначе возникнет риск бунта, или гражданской войны. Никто не может принять чужие для себя ценности. Вбитые тысячелетиями традиции и устои и обычая почитаемые в религии, никто не может поменять на что-то, что кажется лишь ему более хорошим, или подходящим. Не можно изменить человеческую суть. Лучше всего, избавится радикально от людей что не мыслят как ты. Этим я и занимаюсь. Не чего навязывать мои идеи тем кто глухи к ним. Исключением же из моего мировоззрения это Ева. Я поскорее руку себе перегрызу нежели причиню ей вновь боль. А тот кто только помыслить против неё, уничтожу своими же руками. Она единственная неприкосновенна. И могут Йозеф и остальные, что угодно говорить, я не пресеку её контра-националистические промыслы. Сегодняшней ночью, Адольф не спал. Он пролежал в постели Евы, наслаждаясь ещё ярким ароматом её кожи, представляя сколько ночей они провели здесь вместе. Ещё вчера, он видел как она безмятежно спала на этих же простынях, предвкушая поездку в Мюнхен. Раньше, он без какой-либо помехи лёг бы с ней рядом, крепко обнял бы со спины и поцеловал бы в макушку. Но теперь, у него не хватило смелости даже прикоснутся к ней на прощание. Его сердце трепетало в мучительной агонии томления, избавится от которой поможет лишь прошение Евы. Да что там прошение... И её улыбки было бы достаточно, чтобы его душа обрела вновь покой. Ева же, не поддавалась на Адольфа попытки сближения, оставаясь холодной и отстранённой, что было крайне несвойственно для её буйного характера. Утреннее заседание устроенное Йозефом, ничуть не радовала Адольфа, который хоть и обожал свою работу и уделял ей много внимания, ненавидел сидеть и слушать однообразие несёное Гимлером, или Герингом. Ему нравилось соревнование своих подопечных, но ночь без сна, да ещё и отсутствие Евы давили на него хуже некуда. Идя по коридорам Рейхстага, он примерно знал о чём будет идти речь на собрании. Сегодня должен был выйти новый номер газеты Шеффера, где Ева конечно же отличилась. Адольф ни на мгновение не пожалел о том, что дал шанс девушки вновь писать статьи. Замечать вновь её суету и слышать её восторженный голос рассказывающий его слугам о рабочих делах, приносили ему неподдельную радость. Даже если она не пишет ему, или его партии похвальные дифирамбы, а скорее всего критикует их, он не чувствовал прежней ярости, что обхватывала его нутро стоило прочесть осуждение в свой адрес. Поскольку он устранил всех её приверженцев, никакой угрозы от Евы не исходить. И прежде слишком большой не исходило, ведь мнение людей очень гибка, а пропаганда Геббельса сильнее любых разумных доводов. Но его люди всё же продолжают волноваться, требуя наконец установить полную цензуру и закрытие газеты американца, что и так создавала лишь видимость "свободы слова". К превеликому удивлению Адольфа, Йозеф ждал его один в зале заседании. С хмурым выражением лица, он читал «Берлинский ежедневник», удивляясь смелости хрупкой на вид госпожи Браун. Он не питал к ней неприязни, как его жена Магда, но некоторое предвзятость всё же присутствовала по отношению к ней. И не без причины. Эта упрямая девчонка, вновь привлекает внимание к своей персоне, безобидными, по своему замыслу, статьями. Напомнить немцам из-за кого на самом деле началась война, показало Еву в мужественном свете. Кто-то должен же был противостоять действующей власти, и открыть глаза народу. Её поступок был достоин уважения, но крайне недальновидным. Многие люди примут во сведение её мысли, особенно те, кто прожили те трудные года, но молодежь... Молодежь проглотила его наживу, а Евины доводы лишь подпитают ненависть к либералам. Это конечно идёт ему на руку, но Йозефу не хотелось бы чтобы правитель вновь гневался. Пропагандист не понимал почему Адольф дал такую свободу Еве, особенно после её последней выходки со «Свободой» и сотрудничества с Фрейслером. За это её немедленно сослали бы в лагерь, но... Информация об участии Евы в заговоре не распространялась, но повелитель всё же доверил её своему ближайшему другу. Подвести его доверие, Геббельс не мог. - Доброе утро, правитель! - подскочив со своего места, вежливо поздоровался Йозеф. - Доброе. - скрывая недовольство промолвил Адольф. - А где же остальные? Вновь опаздывают... - он уже предвкушал как отыграется за испорченное утро на нерасторопных соратников, как Йозеф его вновь огорчил: - Они не придут. Я хотел поговорить только с тобой, Адольф. - в полном замешательстве от фамильярного тона Йозефа, правитель сел на своё привычное место, во главе стола, жестом подгоняя Геббельса продолжить. - Ты читал новую статью госпожи Браун? - голубые глаза внимательно всмотрелись в непроницаемое лицо Адольфа. Правитель, конечно, из любопытства прочёл статью. Ничего опасного она не содержала. Исторические факты были изложены чётко, без какой-либо субъективности. Честно, без утайки, Ева расписала первые послевоенные года, никого не обвинив в неудаче как на войне, так и на переговоров. Чистая, историческая сводка, вполне в стиле Евы. - Да. Но ничего предосудительного там не написано. - скучающе ответил Адольф, сожалея вообще, что выбрался из кровати его любимой женщины. И почему он только согласился на это заседание, ведь прекрасно знал, что будут требовать от него его приближённые... Геббельс недоумевал. Правитель как будто намерено создаёт очаг сопротивления во главе со своей возлюбленной! - Я не понимаю тебя Адольф... - выдохнул пропагандист. - Мы должны были начать действовать очень давно! Мы столько людям наобещали... Почему ты медлишь? - Йозеф, как никогда прежде, хотел услышать чёткий ответ на этот вопрос, но Адольф упорно молчал, ведь сам не знал на него ответ. - А я знаю в чём дело и даже если ты разгневаешься, я должен тебя предостеречь, как друга. Ты размяк. - твёрдо припечатал Йозеф, не обращая внимание на закипающего правителя. - Адольф, ты не хочешь осознать, что твоя привязанность к Еве делает тебя слабым. Она погубить тебя! А если падёшь ты, падём и все мы! Тебе не жаль трудов, что привели тебя к власти? Неужели одна женщина поставить конец всем твоим начинаниям? - руки Адольфа сжались, и кулак жёстко пропечатался к столу, заставив распустившегося в речах Йозефа умолкнуть. - Не смей мне указывать, Йозеф. - обманчиво спокойно проговорил Адольф, требовательно смотря в глаза побледневшего пропагандиста. - Если я почувствую малейшую угрозу к Еве, уничтожу любого! - раздражённый мужчина встал и направился к выходу из залы, по пути бросив: - Собрание окончено. Правда в словах Йозефа, заставило Адольфа призадуматься. Ради Евы, он готов рискнуть всем. Он без раздумий отдаст свою жизнь ради неё. Он даже готов пожертвовать своими идеями. Но простить его за это народ? За слабость к молодой, наивной девушке, что ни за что в жизни не станет на его сторону... Простить ли его история за то, что он впустил в свою душу любовь? Любовь ведь сладка как мёд, и в то же время, губительна как змеиный яд. Порыв послать Еве что-то в подарок, я никак не мог пресечь. Я знаю, что дорогие подарки она не так уж и высоко ценить. Для неё важнее всего поступки, но хоть как-то привлечь её внимание всё же стоить. Почему мой выбор пал на жёлтые розы, я не знаю... Когда-то, когда мы ещё жили в Австрии, мама выращивала розы именно золотистого цвета, такой красоты, что перехватывало дыхание когда они расцветали. Увидя такой красивый букет, да ещё и почувствовав аромат жасмина присущий одной лишь Еве, я не удержался. Я ни на что не надеялся посылая подарок. Не надеялся на ответ на свою короткую записку, но он пришёл:

Воспоминание — это единственное, что остаётся нам от прошлого. Ты живёшь в моих воспоминаниях, Вольф. Там я была твоей, а ты был моим.

Но зачем мне воспоминания, которые тянут меня назад, когда мне нужно идти вперёд?

Е

Слова Евы вызвали во мне противоречивые чувства: огорчение из-за её последней фразы, вперемешку с тоской и толикой надежды. Возможно не всё потеряно, и она пожелает идти вперёд со мной рядом?   - Ева, может пойдёшь с нами на танцы? Сегодня у нас последняя подготовка перед выступлением. Я так волнуюсь! - Гретль, нервно махнула своей изящной ладошкой по воздуху, прикладывая её к сердцу. - Представляешь, мы будем танцевать на приёме Штауффенбергов! Там соберётся вся верхушка города... - услышав знакомую фамилию, у меня перехватило дыхание. Клаус... Он так и не связался со мной, несмотря на жаркие слова, которые говорил мне в последнею нашу встречу. Я по честности, больших надежд на него не возлагала, но почему-то сейчас, моё сердце сжалась от обиды. Он был единственным, кто мог бы мне помочь, но его помощи, я так и не дождалась. Куда он запропастился на столько времени? Неужели, он с такой лёгкостью забыл наш разговор? Теперь это уже не важно. Я уверилась в том, что мне никто не сможет помочь выбраться из цепких лап зверя. Он найдёт меня где бы я не попыталась укрыться. Всю мою оставшеюся жизнь, я обречена жить с ним. Такова уж моя незавидная судьба... Вспомнив событие сегодняшнего утра, моё сердце пропустило удар за ударом. Я старалась всеми силами отгородиться от мыслей об моей возможной беременности. Запретила себе строить дальнейшие планы, ведь я понимала, что каждый ребёнок нуждается в своих родителях. А какие можно строить планы рядом с таким-то отцом — безжалостным насильником и убийцей? Какое воспитание он может дать моему ребёнку? Да это и не так важно, ведь он ни за что не примет этого ребёнка... Но передо мной вставал ещё один, куда более болезненный вопрос — каково будет мне рожать дитя, имея самые тёмные воспоминания об эго зачатии? Если я скроюсь от Адольфа, что вряд ли мне удастся, и всё же тайно рожу этого ребёнка, сумею ли я вынести знания о том каким образом он появился на белый свет? Ни одна женщина не хотела бы забеременеть после самых ужасных событий в её жизни... Дитя послужить живым воспоминанием о том событии. Сотворение новый жизни — это величайшее благодать, данная Творцом человечеству. Обоюдно со своим любимом, подарить жизнь кому-то была моей мечтой. Но жизнь, насильно зародившие в моём чреве по вине Адольфа, не даёт мне никакой радости, а погружает в уныние. Тёмное, всепоглощающие уныние. Мне нужно срочно что-то решить, пока не стало слишком поздно. - Надеюсь, ты останешься до субботы и придёшь поддержать нас? - Ильза, коснулась моей руки, чтобы привлечь моё внимание. Погружаясь в тревожные раздумья, я и забыла о присутствии сестёр рядом. Мы втроём сидели на лавочке в нашем небольшом саду. Ветерок нежно дул, принося до нас приятный запах роз, за которыми я с детства ухаживала. Ярко алые, бледно коралловые, тёмно-лиловые, огненно-жёлтые, малиновые розы, безмятежно цвели в саду, восхищая взгляд своим великолепием. По телу разливалась гордость за проделанную работу, и в то же время тоска по тем прошедшим временам. Как давно это было..? Кажется вечность прошла с тех безмятежных, тихих и уютных пор. Эх... Я приехала домой не для того, чтобы утопать в ностальгии. Нужно бы немного отвлечься от тревожных мыслей и наслаждаться... временной свободой. - Я приехала на неделю, так что в субботу, я в полном вашем расположении. Но как же я туда попаду? Не думаю, что Штауффенберги пускают в свой дом кого попало... - сёстры разом вперили в меня взгляд кричащий "Ты рехнулась, или как?". - Ева, ты осознаёшь какой дурацкий вопрос задала?! Да тебя весь Мюнхен с замиранием сердца ждал! - восклицая эти слова, Ильза резко подскочила на ноги. Я опешила от такого эмоционального поведения, обычно спокойной младшей сестры. - Думаешь если вы ничего не говорите о ваших отношениях люди слепы? Все уже давно знают, что ты возлюбленная правителя! - ничего удивительного в этом утверждений нет. Множество политиков из города были на съезде в Нюрнберге. Даже если они не услышали слова которыми меня представил Адольф своим приближённым, то видели нас вместе. Только глупец не поймёт какое непомерное влечение витает между мной и правителем. Или витало... - Ладно, ладно девочки. Во сколько нужно идти на вашу подготовку? - я решила не морочить себе голову думками. Я приехала домой развеется, а что поможет мне больше всего в этом? Музыка, смех молодых людей, общение и конечно же танцы! - Да прям сейчас! - подхватилась Ильза. - Мы даже немного опаздываем. Идём! - сестра подхватила меня под руку, направляясь в сторону дома. Попрощавшись с бабушкой и дедушкой, мы устремились на танцы.

***

Большая зала, хорошо освещённая, с огромными зеркалами в пол, встретила нас гулом голосов. Молодые люди, красивые девушки и жизнерадостные парни, собравшийся в группы чего-то возбуждённо обсуждали. Наш приход заставил их всех умолкнуть. Но не на долго, ведь после недолгой тишины, мне уши покоробили возгласы собравшийся. Молодёжь направилась ко мне с широкими улыбками на юношеских лицах. Каждый хотел поздоровится, обняться, чего-то рассказать, или даже что-то попросить. Ажиотаж ребят меня поразил. Я видела этих людей впервые, но каждый из них знал кто я. Но откуда? Не такая я уж и знаменитая журналистка. Возможно, в Берлине меня и хорошо знают, но не за тысячи же километров от него... Тем более Мюнхен, один из самых своеобразных городов Германии. Он выступает обособлено от политики столицы, хоть и находится в полновластной юрисдикции националистов. Адольф, питает к Мюнхену особенные чувства. Здесь, находятся его самые бравые приверженцы, но тоже отсюда, выступает самое ярое сопротивление его господства. Сёстры смотрели на меня не скрывая торжествующие улыбки. Они знали какой приём меня будет ждать. В скором, появился хореограф прервав мои размышления. Мужчина лет тридцати пяти, высокий, поджарый с очень харизматичной мимикой и привлекательной наружностью, вступил в зал, приятным баритоном здороваясь с присутствующими. Не удивлюсь если девушки ходят на танцы именно из-за него. Он подходил идеально под характеристику кумира женского пола. Улыбаясь, идеально-белозубой улыбкой, мужчина заметив незнакомое лицо, направился прямиком ко мне. - Какая честь лицезреть сегодня в нашей скромной школе вас, госпожа Браун! - он говорил с тяжёлом акцентом свойственный англоязычным. Ещё и иностранец! Мужчина протянул мне свою широкую ладонь дабы пожать её для приветствия. Вернее, так думала я, но как только я вложила свою руку в него, он поднёс её к своим устав оставив на тыльной стороне, неприлично долгий поцелуй. При этом, он смотрел на меня в упор, завораживая своими тёмно-карими глазами. Невольно, мои скулы покрылись лёгким румянцем. Давно посторонние мужчины не смотрели на меня так. - Рада с вами познакомиться, господин..? - пересилив невольное волнение от тесного контакта с мужчиной, я всё же решила ему напомнить о приличии. На нас во всю пялились его курсанты, а он решил пофлиртовать! Неужели он не знает кому я принадлежу? Да, именно принадлежу, он ведь неустанно мне об этом напоминает... - Какие у меня манеры! - ложно сожалея, покачал он головой, продолжив: - Простите, мне мою невежество, госпожа Браун и позвольте представиться, я — Чарли Дэвис, профессиональный танцор и уже пять лет как хореограф. Приехал из Англии в Германию пару лет назад, дабы обучить здешнею молодёжь современным танцам - последнею фразу, он проговорил с плохо скрываемым сочувствием. Почему-то этот факт меня глубоко огорчил... Будет какой-то англичанин учить нас ихним танцам! Да кто вы такие? Возомнили из себя несущих цивилизацию, забыв как поступаете с людьми из колонии. Как тираните и превращаете в нелюдей таких же живых создании, как и вы... Пиратство, работорговля, изнурительные и принудительные работы, всё это плод просвещённых западных умов, а не наших. Я никогда не считала себя западной, ведь они нас никогда не считали равными себе. Германия и Россия, хотя и выступали сверхдержавами, но не радовались таким же почтением как Англия, Франция, Австро-Венгрия и после США. Мы всегда были крайними. Недолюбленные, не дослушанные, не уважаемые... Свой путь мы прокладывали с оружием в руках, проливая пот и кровь. Мы своими героическими поступками заслужили право называться великой страной, а не строя империи за счёт других государств. Мы объединились под одно начало, веря и надеясь на собственные силы. Лучшие солдаты Европы и самая дисциплинированная армия была именно у нас. Уничтожив нашу гордость, растоптав наше будущее, они думают, что смогут отнять у нас наше прошлое? Они кажется забывают, что её не изменить и не стереть, и рано или поздно она аукнется. Они приезжают теперь с сочувствием учить молодёжь танцев?! Как будто не из-за них мы в таком положении... Изолированные, забытые всеми, но не сломленные, продолжающие бороться. В слух, я не сказала ничего, хотя грубые слова правды вертелись у меня на языке. Не знаю, что различил хореограф в моих глазах, но это заставило его отступить от меня на шаг. Я и поверить не могла, что настолько огромная ярость скрывалась во мне. Влияние Адольфа на меня слишком огромна... Рано или поздно, они доведут и меня до состояния, когда захочу от них и от их влияния избавится радикально. Захлопнув в ладоши, мужчина привлёк внимание учеников, громко проговорив: - Ну что же ребята, давайте покажем нашей гостье высший класс! - секундная слабость мужчины улетучилась, и он игриво подмигнув мне, ушёл настраивать музыку. Незнакомая мне, весёлая мелодия с резкими, приятными нотами разлилась по залу, погружая окружающих в озорную атмосферу. Я конечно и раньше слышала джаз, но не такой энергичный, а более тягучий. Разбившись по парам, молодежь начала танцевать, чуждый моему взгляду танец. Они держались в паре, как при обычном танце, но то как они двигались не походило на спокойный вальс, или страстный танго. Быстрые движения смешивались с более плавными, с учётом ритма мелодии. Улыбки не сходили с лиц танцующих, и это вызывало радости и у меня. Танец каждой пары был выполнен безупречно. Каждое движение, они выполняли синхронно, без какого-либо видимого труда. Они явно добились таких успехов благодаря мастерству хореографа. И, конечно, скорее всего, из-за царившей в коллективе дружбы. Они взаимодействовали гармонично, выверено. Прекрасны в своём безумии. Да, этот танец походил на какое-то безумие... На свободу. Когда ты не должен вести себя прилично, фальшиво вежливо. А когда выпускаешь наружу все свои чувства, всю свою жизнерадостность. В высшем свете Берлина, таких вызывающих танцев нет. Я тихо прыснула от смеха представляя Адольфа на месте молодого, рыжеволосого партнёра Гретль. Он ни за что в жизни не исполнил бы таких ярких движений и фигур. Конечно, он превосходный танцор, но боюсь, что излучать такой радости он не способен. Мои сёстры, с моей точки зрения, были самыми прекрасными из всех. Как же они повзрослели! Какими красивыми девушками они стали... Гретль была больше похожа на меня, особенно чертами лица, но с более пышной фигурой: высокая, с идеально ровной спиной, роскошной грудью, тонкой талией и широкими бёдрами. У неё длинные, кудрявые волосы тёмно-русого цвета, карие глаза, что лучатся весельем, полные губы украшены нежно-розовой помадой, острые скулы и аккуратный подбородок. Ильза же отличалась миниатюрным телосложением, кудрявыми, но более светлыми волосами, тонкими губами и изумрудно-зелёными глазами. Изящная, чистейшая красота... Они отдавались танцу по-полной, каждой клеточкой впитывая музыку. Их партнёры, молодые ребята, не позволяя себе лишнего, уверено вели в танце. Пока я следила за девочками, незаметно, ко мне подошёл улыбающийся Чарли. Да уж, как сдержать улыбки при виде такого пылкого энтузиазма? - Я вижу, вам пришёл по-вкусу танец. Не хотели бы попробовать? - я? Попробовать? - Ну что вы, господин Дэвис... Я совершено не умею танцевать такие танцы. Да ещё если учесть мою природную неуклюжесть, вы рискуете лишится пальцев! - хореограф коротко рассмеялся. - Вы скромничаете, госпожа Браун. Этот танец называется линди-хоп. Он является своего рода визуализацией джаза и даёт практически безграничные возможности отражать всю своенравность музыки. Так что не стесняйтесь, просто ловите ритм! - он взял мою руку в свою, и не смотря на словестное сопротивление, повёл ближе к танцующих. - Давай, Ева! У тебя получится! - подбадривали меня сёстры, видя моё "рвение" обучится танцу. Мужчина закружил меня в танце, заставив непроизвольно чувствовать аккорды музыки и танцевать ей в такт. Сначала, мне было крайне неловко танцевать на глазах молодых людей, но постепенно весёлая музыка подстёгивала танцевать. Мои движение не были настолько умелыми как у остальных ребят, но я старалась повторять движения Чарли не сбиваясь. Прелесть танца в том, чтобы развеселится. Это самое главное: выпустить из головы лишние мысли и просто расслабится. Что я и сделала. На душе сразу же стало легко, а с лица не сходила лучезарная улыбка. Англичанин был по-истиному мастером своего дела. Я за несколько минут усвоила главные движения, а дальше... Импровизация. Смеясь от души, мы закончили танец. Что же, мой план удался. На несколько мгновений, я почувствовала себя лучше, свободней, счастливей...

***

На следующий день после похода на взрывные танцы, я решила посетить Генриха. При планировки своей поездки, я рассчитала время для встреч с близкими моему сердцу людьми. Среди них, конечно же, находился и мой ментор. Последний раз мы виделись на свадьбе Генриетты, успев перекинуться парой фраз. Дядя значительно отдалился от меня после того как я стала встречается с Адольфом. Эта резкая смена в отношениях всегда казалась мне страной, ведь Гофман яро поддерживал правителя и должен был обрадоваться нашему сближению. Но всё вышло прямо да наоборот. Я прекрасно помню выражение лица ментора, после того как я рассказала ему о нашей связи — огорчённо-виноватое. Ева, пребывала вне себя от счастья. Она наконец получила работу своей мечты: престижная редакция, под руководством Юргена Вебера, приняла её в свои ряды. Для молодой журналистки это был отличный шанс прославится, и амбициозная девушка его не упустить. Она будет трудится дни и ночи дабы оправдать ожидания родных, Генриха и конечно, Адольфа. Без помощи последнего, скорее всего, ей эту работу не дали бы. Для мужчины такая помощь показалась всего лишь мелочью, но для Евы она значила всё, накладывая на её плечи ещё больше ответственности. А также, вставила перед непростым вопросом: как она будет отплачивать Адольфу его помощь? Браун не входила в состав девиц, что легко ведутся на подачки влиятельных мужчин. Кто-то назвал бы её полной дурой, за то, что с сомнением принимает помощь от самого влиятельного человека Германии, но Ева знала, что за всё нужно платить. И иногда, эта плата непомерна оказанной помощи. Генрих тоже обрадовался новой должностью Евы. Он, иногда, радовался больше за счёт достижений его подопечной, нежели за достижения собственных детей. Ни Генриетта, ни Роберт не оправдали его надежд. Одна, неустанно позорить своим легкомыслием, а другой, просто чрезмерно избалован, и неспособен построить самостоятельно собственную жизнь. В Еве, он нашёл отражение самого себя. Поэтому, он и вложил в неё все свои силы. Заметив интерес Адольфа к Еве, у Генриха созрел взаимовыгодный для всех сторон план... Вот только, её стремительное сближение с Адольфом его тяготит. Он самолично поспособствовал формулированию их союза: уговорил родителей отпустить её в Берлин, помогая им при этом денежно, нашёл Еве квартиру в хорошем, укромном доме для дальнейших встреч, уговорил упрямицу посетить его заседания, рассказал Адольфу все её предпочтения... Но при этом, вместо того, чтобы почувствовать себя удовлетворённом, ведь в глазах его кумира он поднялся до невозможности, Гофман чувствовал вину. Вину перед Евой за то, что бросил в пасть зверью. Он считал, что ничего более серьезного нежели несколько проведённых вместе ночей между ними быть не может. Так было всегда. Адольф никогда не открывал своё сердце перед кем-то. Никогда не увлекался слишком сильно своими пассиями. Кто же мог тогда подумать во что всё это обернётся? В то, что рано или поздно, сам зверь станет жертвой собственной любви?

*

- Ева, ты ведь знаешь, что родней мне собственной дочери... - Генрих глубоко вздохнул прежде чем продолжить свою речь: - Я поддержу твои любые начинания, но ты уверена, что хочешь быть вместе именно с ним? С господином Гитлером? - он взглянул на задумчивую девушку, не скрывая своей обеспокоенности. Адольф cильно изменился после встречи с Евой. Он будто бы стал её одержим, ища любой предлог с ней встретится. Даже на рабочих встречах, он витает в облаках. Не такого эффекта желал воспроизвести на правителя, Генрих, своим хитрым планом. Он хотел всего лишь скрасить политику время, но правитель кажется провалился в пропасть, имя которой — любовь. Не впервые близкие к нему люди подыскивали ему временных увлечений. Адольф принимал эту помощь с благодарностью, не забывая при этом щедро награждать любовниц за услуги. Многие девушки шли на такое ради достижения каких-то целей. Адольф, не смотря на такое потребительское отношение, не отказывал им в помощи. Генрих подумывал даже собственную дочь под него подложить, вот только политическая звезда Германии был всецело поглощён одной единственной девушкой. Ева стала исключением из всех возможных правил... - Нет... - сдавлено выдохнула Ева. - Я и сама не знаю чего хочу... - в её красивых глазах промелькнуло сомнение. Молодая девушка не знала как совладать с собственными чувствами. Непроизвольная симпатия, возникшая к Адольфу, медленно, но верно превращается в нечто большее. В нечто с чем она ещё не сталкивалась. Вернее, сталкивалась, ведь за такой связи между мужчиной и женщиной ей посчастливилось понаблюдать у её родных. Она и представить себе не могла, что будет испытывать нечто подобное. Несколько минут они провели в молчании. Генрих не знал, что и делать. Посоветовать ли Еве отказать Адольфу? Или не делать ничего... Он знал, что Адольф не откажется от Евы. Никакие уговоры не вразумят его отступить от неё. Но если Ева сама не захочет с ним быть, что будет тогда? Не будет же он её удерживать силой. Нет... Генрих не рискнёт их рассорить. Он и представить себе не может на какую месть способен одурманенный любовью правитель. - Даже если это всего лишь мираж, я хочу насладится им сполна, пока он окончательно не развеется. - после этих слов, Генрих точно понял одно: всё что испытывает Адольф взаимно. В студии, к моему превеликому удивлению, не было никого. Ни единого человека. Лишь до боли знакомая трель колокольчика нарушила мирную тишину рабочего помещения. За прошедшие года, в связи с укреплением власти национал-социалистов, и при непосредственной поддержке правителя, фотографическая студия Генриха расширилась как минимум в двое. Здесь работают лучшие специалисты в Мюнхене и не только. Кажется, лучших фотографов во всей Баварии не отыскать. Мне хотелось с ними пообщаться, но кажется не судьба. Пройдя вглубь студии, я разыскала нужную мне дверь. Я только хотела постучатся, как она отворилась являя мне развеселившегося Генриха. Явно увидел меня по в окошке, когда я заходила внутрь здания. - Ева, я уже тебя заждался! - мужчина, улыбался во все тридцать два, явно обрадованный моём визитом. - Привет, дядя... - без лишних слов, Генрих крепко обнял меня. - Давай, проходи. - всё ещё обнимая за плечи, он повёл меня внутрь своего кабинета. - Располагайся пока, а я заварю твой любимый чай. - мужчина быстро ушёл, оставив меня сидеть на стуле напротив его рабочего стола. Пока ждала, я решила осмотреться. Никаких существенных изменений кабинет не обрёл. Тот же массивный, дубовый стол, те же стулья с красиво украшенными спинками, тот же диванчик стоящий около окна, те же картины заката на светлых стенах, те же растения, только подросшие за прошедшие годы... Дядя всегда любил порядок и стабильность. Это было заметно во всём, от стиля одежды, до зелёных папок для хранения документов. За считаные минуты, мужчина вернулся с двумя дымящимися чашками зелёного чая. Внезапно, на меня нахлынуло чувство дежавю. Наше первое знакомство с Адольфом прошло именно здесь, в этой же обстановке. Непроизвольно, я посмотрела на соседний стул, занятый сегодня всего лишь пустотой. Дядя занял своё место за столом, притягивая поближе чашку ароматного чая. Даже если он и заметил моё состояние, виду не подал. - Ну, рассказывай, как поживаешь? Всё ли в порядке? - он, не скрывая любопытства, уставился на меня, прожигая голубыми глазами. Что же, если время на его кабинет, вещи и привычки никак ни повлияло, то чисто на нём оставила значительный отпечаток. Генрих постарел. Седина затронула его роскошные, тёмные волосы, сеть морщин прочертилась возле глаз, рта и на лбу, а когда-то величественная осанка превратилась в лёгкую сгорбленость. К сожалению, время не щадить никого... - Всё относительно хорошо. После длительной паузы, я вернулась в журналистику. Вот! - вытащив из своей сумки припасённую для дяди газету, я протянуло её ему. Густые брови мужчины взметнулись в удивлении. - «Берлинский ежедневник»? - Генрих, стал листать газету ища статью под моим именем. Найдя нужную страницу, он быстро пробежался глазами по её содержимому. - Что же, не плохо. Совсем не плохо. - задумчиво проговорил он. - Насколько я припоминаю, Шеффер всегда занимался оппозиционерской деятельностью, а тут позволил тебе написать историческую сводку... Я по правде говоря, крайне удивлён что он ещё продолжает что-то выпускать. Прави... - я не позволила ему докончить жгучее язык слово, перебивая: - Господин Шеффер решил изменить немного формат своей газеты. - "..ради того чтобы ещё немного просуществовать" была фраза так и не озвученная мною. - Громкие оппозиционные лозунги разжигают лишь недовольство людей, а вот исторический контекст вызывает интерес. Это более миролюбивый способ показать людям, что они заблуждаются в своих мышлениях. - я тяжело вздохнула прежде чем продолжить: - Ты ведь знаешь, дядя, я так и не смогла проникнутся национал-социализмом. - Генрих немного скривился услышав то, что он всеми силами пытался изменить. - Такое заявление любого послала бы в тюрьму, на переосмысление. Тебе крупно везёт, что имеешь такой недосягаемый статус. - "повезло"... Для Генриха, моё положение и впрямь кажется везением — быть в непосредственной близости от правителя, но для меня это стало с недавних пор мукой. Я горько ухмыльнулась, спешно сменив тему разговора, ускользнув на более безопасную почву: - Как же там Эрна? Роберт? - про Роберта, я кое-что слышала от родных, но вот об Эрне речи не заходило. - Эрна готовится переехать в Берлин. Я и подумать не мог насколько весь о том, что скоро станет бабушкой её взбудоражит. Она бедной Генриетте покоя ни днём, ни ночью не даёт. - мужчина хохотнул вызвав и у меня ответную улыбку. Да уж, прибавление в семье всех воодушевляет... - А Роберт... Он наконец женится! Ты, кстати, приглашена как одна из почётных гостей. - я кивнула, отражая своё согласие, также продолжая улыбаться. Мои друзья обрели своё счастье. - Я очень рада за них. И за тебя, дядя. - я положила свою ладонь на его кисть, немного сжимая. - Ты вырастил достойных людей, можешь гордится ими. - он перехватил мою руку, поднёс к своим устам и легко коснулся губами, щекоча пышными усами. - Я больше всех, горжусь тобой, Ева. - убежденно проговорил мужчина, смотря в мои глаза открыто и уверено. - Тогда, почему же ты, дядя, отдалился от меня? - как давно я хотела задать этот вопрос... В голову мне лезли самые плохие мысли об причине, и мне отчаянно хотелось услышать опровержение. Но по тому как исказилось лицо Генриха, я поняла, что моей надежде не оправдаться. Он явно боролся с самим собой: рассказать мне правду, или что-нибудь выдумать, как он делал всегда? - Я очень виноват перед тобой, Ева. - мужчина опустил глаза, обречённо вздыхая. - За свою жизнь, я совершил множества ошибок, но я не мог и помыслить во что обернётся одна из них. Да, я много от тебя скрывал, проворачивал дела за твоей спиной, но знаешь.. - он вновь взглянул на меня, не скрывая своих чувств. - ..я не жалею, что так вышло. Вы с Адольфом счастливы вместе и это самое главное. Ох, знал бы ты, дядя, как мы счастливы... Но что тут душой кривить, мы были счастливы, очень счастливы раньше, но не сейчас. Признание Генриха не удивила меня ведь я знала, что именно он свёл нас с Адольфом. В некотором роде, я благодарна ему, ведь за эти годы я познала любовь, хотя он и не рассчитывал, что между нами будет что-то серьёзное. В горечах, я винила Генриха во всех моих бедах, но сейчас, видя как он искренне сокрушается по поводу истончению нашей связи, я поняла, что он ни в коем случае не может выступать виноватым за развитие наших отношений. Он был всего лишь посредником, но ни в коем случае не виновником. Да, он совершил ошибку, играя у меня за спиной, но, что я от него ожидала? Этот мужчина всегда был готов жертвовать всем и всеми ради достижения своих целей. Что теперь то обижаться? От Генриха, я выходила в достаточно хорошем расположением духа, поэтому, решила заглянуть в мой любимый ресторан, чтобы пообедать, прежде чем заняться другими делами. Уютное, небольшое заведение в стиле конца девятнадцатого века, встретила меня прекрасными ароматами различных пищевых изделии. Выбрав себе уединённый столик с видом на реку Изар, я сделала заказ подоспевшей симпатичной официантки: мясной салат который изготавливают лучше всего именно здесь, шоколадный пирог и стакан лимонада со льдом. Ждать заказ мне нужно было несколько минут, и чтобы убить время, я решила понаблюдать за людным разнообразием. Посетителей в ресторане всегда было немного. Несмотря на отличные блюда, первоклассный сервиз и доступные цены, люди его как будто бы обходят стороной. Но я считаю это ещё одним его плюсом: возможность побыть в спокойствии, разрушенное лишь тихой, классической музыкой. В углу, возле богато уставленной стеклянными бутылями барной стойке, сидела группа девушек. Они что-то увлечённо обсуждали, обмахиваясь красивыми веерами. Такие веера, японского производства, недавно завезли в Германию. Один — цветастый и увитый у основания золотистым узором подарил мне на кануне поездки Адольф. Возле большого окна с видом на улитую сольцем улицу, сидел мужчина. Хмуря свои тонкие, светлые брови, он что-то читал в местной газете. Наверняка, новую гадость про то какими жуликами могут быть евреи напечатали... Ненавяшивое наблюдение за незнакомыми людьми, нравилось мне с самого детства. Видеть новые лица, изучать человеческие повадки, узнавать о чём-то из беглых рассказов. Это достаточно увлекательное занятие для такого любопытствующего человека, вроде меня. Когда мой заказ был принесён и я уже начала вкушать аппетитные кусочки говядины, пропитанные сладко-кислым соусом, моё внимание привлекли две вошедшие в ресторан женщины. Одетые по-современному, со вкусом, с элегантно уложенными тёмно-каштановыми волосами и в явно дорогих украшений, они будто бы сошли с другой картины, не принадлежащему этому довольно простому месту. Издали, оба мне кого-то напоминали. Но кого именно, я не могла понять. Особенно та, что выглядела более молодо, я как будто бы её где-то видела. Но где? И когда? Когда шустрый официант подвёл их к соседнему ко мне столику, я поняла, что слишком уж пристально за ними наблюдаю. Но понять причину такого интереса, я понять не могла. Очередные посетители ресторана, что мне до них..? Но, внезапно, наши глаза с той, что по-моложе встретились и я сразу же поняла кто стоить передо мной. Такие глаза, наполнены болью и тоской сложно забыть. Гели, племянница Адольфа, пронзала меня своими печально-зелёными глазами, явно узнав кто я, с первого взгляда. Её мать, а я не сомневаюсь, что это именно Ангела, младшая сестра Адольфа, стоящая до этого спиной ко мне, проследила за взглядом дочери и тоже заметила растерянную меня. До этого момента, мы не были приставлены друг-другу, да и не было возможности. Из рассказов Адольфа, я знала, что Ангела уже несколько лет живёт со своим вторым мужем в Австрии, а Гели, не принящая до конца наличие отчима, так и осталась жить в Мюнхене. После разрыва их порочных отношений, Адольф не желал больше иметь с девушкой каких-либо связей кроме писем с однообразной информации. Тоже самое было и с сестрой. Он не одобрял её новый брак, считая, что она предала свою дочь решением уехать к мужу. Я по-правде говоря, не вникала в их семейные проблемы, ведь не хотела бередить раны Адольфа. А их было много... Даже слишком. Но сейчас, смотря на его родственниц, я понимала, что они меня знают. Взяв себя в руки, я им улыбнулась, кивая в знак приветствия. Ангела просияв, подошла к моему столику, вынуждая подняться со своего места. - Здравствуйте! Вы ведь Ева Браун, не так ли? - она лучезарно мне улыбнулась, протягивая для рукопожатия ухоженную ручку, украшенную несколькими перстнями: - Я — Ангела Хаммич, сестра Адольфа. А эта моя дочь, Гели. - девушка тоже улыбнулась мне, но улыбка не коснулась её глаз. - Я очень давно хотела с вами познакомится, но мой брат.. - она скривила будто в отвращении алые губы, продолжив: -.. он не самый понимающий человек. - Ну что вы... Адольф, уж больно занятой, у него нет свободного времени даже на небо взглянуть, а то разбираться в родственных узах. - Ангелы явно понравились мои слова, но вот Гели... Критика в адрес любимого дяди не пришлась ей по-вкусу. Неужели она продолжает его любить после того, что он с ней сделал? Надо бы проверить... - Но я рада, что мы хотя бы так сумели встретится. Не хотите ли присоединится ко мне? - я кивнула на свой полупустой столик. - С большой радостью. - Ангела, первая присела за стол, сделав заказ ожидающему официанту. Гели несколько секунд мялась, но всё же подчинилась своей невозмутимой матери. Да уж, узнаю родственные черты... Они оба, даже внешне были похожи на Адольфа, особенно его сестра: черты лица были практически одинаковые, на как положено женщине, более мягкими. Она оказалась очень занимательным собеседников, в отличии от её дочери, что по-большей части молчала, незаметно, как ей это казалось, рассматривая меня. Женщина, рассказывала о своих остальных детях Лео и Марии, которые как оказалось тоже в скором приедут в Германию. А также о её недавней поездке на Балканы. - .. я и представить себе не могла, что увижу такое... Молодые ребята, одетые в идеальную, чёрную униформу расхаживают вольно по городам Румынии. Даже в столице! Но в отличие от наших, они помещенные на религии. Восточное христианство для них закон. - Ангела сделала глоток холодного сока, продолжив, заговорчески понизив голос: - У них лидер некий Кодряну, совсем молодой парнишка. Поговаривают он ищет встречи с Адольфом. - как жаль, что ничего удивительного в этом нет. Антисемитские и националистические движения танцевали смертельный танец по Европе и раньше. Как говорится: всё новое, это хорошо забытое старое. Но после войны, из-за принятой политике унижения проигравшего и делёжки земель по-душе выигравших держав, в сердцах людей поселилась глубочайшая досада. А совсем недавно, ещё один удар прошёлся по нам — экономический кризис. Он неумолимо ударил по всем, отбирая работу и достаток, а за ними и привычный уклад жизни. У моей семьи, как и у всех европейцев, появились огромные долги. Мама лишилась прежней работы, а отец из-за полученной травмы едва смог удержать свою. Все мои траты до получения первой работы, принял на себе Генрих. Он был единственным кто не отказался помочь в трудной ситуации, и этом он заслужил мою вечную дружбу. С большим трудом, нам удалось погасить долги, но некий осадок остался. Из-за решении властей сплести экономические узы между Германии и США, мы едва ли не потеряли то, что и так едва уцелело. Тут и вспыли на поверхность все погрешности демократии, да капитализма. Такой устой не способен укротить кризис, который всё ещё бушует, особенно на востоке Европы. Многие страны уже перешли, или в ближайшее время, неизбежно перейдут на более авторитарные режимы. Режимы, что не побоятся взять всё в свои руки. С выходом Адольфа в политический свет, в середине двадцатых годов, немцы воспряли духом. Даже при канцлерстве, он принимал решения, что способствовали урегулированию экономической проблемы. Всем нам пришлось платить за самодурство и переизбыточный достаток тех, что за океаном. Пока они танцевали под джаз, ели морепродукты, пили Кока-колу и вкладывали несуществующие деньги на биржи, европейцы страдали от голода и холода. Теперь то мы все равны... Но катастрофическая экономика, не стала главной точки отправления Европы в авторитарство. Такие режимы и идеи возникли гораздо раньше, совершено по иной причине — страха. Кого европейцы, на протяжения веков, боялись больше всего? Русских. Этот народ, хоть и близок по-духу к европейцам, в тоже время, иной. Непредсказуемые, крайне радикальные и через чур доверчивые, люди населяющие Россию, представляют по мнению многих, угрозу для Европы. Такого же мнения придерживается и сам Адольф, мотивируя свою позицию тем, что "они не щадят собственный народ, представить страшно как они разделаются со своими врагами и конкурентами". Под каким бы именем они не выступали, то Российская Империя, то Советский Союз, их всегда боялись, до иррациональности. Справедливо ли считать их угрозой? Я думаю, что нет. Да, они не без погрешностей. Ошибок на их счету много, но какая страна может себе посчитать святой? Стоить вспомнить знаменитые слова Иисуса Христа: «кто из вас без греха, первый брось на неё камень». Все великие державы совершали, иногда, чудовищные ошибки. Да что там говорить, даже Румыния — страна, что едва ли видна на карте совершала такое, что лучше об этом забыть. Вначале, ещё до основания Большой Румынии, многие годы, многочисленные цыгане населяющие ту местность, служили рабами у толстосумах помещиках. Так что рабство удел не только западных умов... После объединения, их преступления стали ещё изошрённей. Они предавали своих друзей, забывали о подписанных договорённостях, грабили и убивали своих соседей, проводили насильную румынизацию в территориях, что столетиями принадлежали близлежащим империям. А теперь то, они решили стать на путь нацизма, вновь забывая, что их главный союзник Франция, а ни Германия. Страх перед большевизмом, в совокупи с радикализации общества после Великой Войны и постоянные лишения, стали вспышкой, что привела к распространению различных, опасных политических зараз как фашизм в Италии, милитаризм в Японии, легионаризм в Румынии и диктатуры разных мастей, от военной в Польши и Греции, до земледельческой в Болгарии. И, куда же без нацизма у нас. Даже те страны, что выступали на сторону победительниц обозлились. Вот так вот, умелые языки разожгли из досады, ненависть. А эта ненависть, рано или поздно материализуется в ужасающее кровопролитие. Страшно жить в мире где угроза новой войны неминуема. Беседа между мной и Ангелой лилась непринуждённо. Было видно, что ей любопытно узнать обо мне больше, и не из сплетен или интриг, а от первоисточника. В её чёрных глазах так и читался вопрос: почему Адольф выбрал именно её? Я уверена, что она знала о связи между племянницей и дядей, но в отличии от её дочери, она видит во мне спасительницу, а ни разрушительницу "всепоглощающей любви". Женщина явно рада, что нашлась та, что вытеснила Гели из жизни Адольфа. Такая связь, к сожалению, до добра не доведёт. Хоть я и не знаю тонкостей этой связи, мне жаль бедную девушку. По ней видно, что она не плохой человек. Все совершают ошибки, особенно в молодости. Я старалась как можно больше рассказывать о моей работе, чтобы не касаться больной темы. - ..журналистика, как и фотография для меня буквально всё. Работа для меня не просто место где я зарабатываю деньги. Нет... Я понимаю, что в моих руках хоть и небольшая, но всё-таки власть направлять людей. Факт того, что мои мысли видят многие, обязывает меня говорить правду, не пытаясь что-то укрыть, или кого-то сделать тем, кем он не является. - когда речь заходить о работе, я не могу остановить свой рассказ. Она единственная нить, что не позволяет мне окончательно сломаться. Минуты летели неумолимо быстро и в конце концов, настала время прощаться, но перед этом Ангела решила заглянуть в уборную. Мы с Гели остались наедине. В напряжённой молчании, я решила присмотреться к девушке получше. Она была образцом тех женщин, что нравились когда-то Адольфу: невысокая, немного полноватая, но это её ничуть не портило, а наоборот подчёркивало аппетитные формы. Черты лица были красивыми, но не изящными: широкие брови, аккуратный нос, пухлые губы, упрямый подбородок. То, что могло пленить любого были её глаза изумрудного цвета. Прекрасные... Качественный макияж, оттенял их ещё больше, делая Гели неотразимой. Одета девушка была по высшей моде: красное, летние платье немного ниже колен, украшена белыми и чёрными цветочками, со слегка пышной юбкой, глубоким декольте и широким тёмно-коричневом ремне стягивающий талию. На её фоне, я выглядела даже ущербно: одетая в бледно-лиловую, тонкую рубашку и юбку до колен кремового цвета, на боку которой тянулась линия крупных пуговиц, без макияжа и с волнистыми волосами собраны на затылке. Неожиданно, мои размышления прервал мелодичный голос Гели: - Ну, как вам новая жизнь, Ева? Здесь вы были никем, а в Берлине стали звёздочкой журналистики, понятно благодаря кому. Вам приятно греть постель моему дяди и ублажать его ночь за ночью? - едкие слова, имели цель ранить меня, и они достигли бы этого если на мне не было уже привычной, ледяной брони. На её выпад, я лишь ухмыльнулась, смутив не рассчитывающию на такую реакцию девушку. Гели наверняка все эти годы копила свою злобу. Ей нужно было на ком-то выплеснуть душевную боль, хоть и в такой низкой форме как оскорбления. Она вела себя храбро, уверено, но крайне опрометчиво. Откинувшись на спинку стула, я посмотрела на Раубаль совершено спокойным взглядом. Я знаю себе цену, а её грязные намёки лишь провокация. Но вывести меня на эмоции не так то просто. Время ещё не пришло... - Я знаю, что вы пытаетесь сделать, Гели, но это не имеет никакого смысла. - девушка, изогнув одну бровь, глумливо уточнила: - Что именно я пытаюсь по-вашему сделать, Ева? - капризность девчонки, оставила меня равнодушной. Гордость ей не позволяла увидеть во мне нечто иное, нежели очередную подстилку её дяди. Но у меня ведь тоже есть гордость. - Гели, вы прекрасно понимаете о чём я. - наклонившись немного к ней, я холодно проговорила: - Вы ведь сами выбрали этот путь и шли по нему осознано. Единственное, что я могу — это пообещать, что больше страданий ваш дядя, вам не причинить. У него теперь новая вещь... - я не знаю, что Гели разглядела в моих глазах, но, вдруг, по её щекам потекли слёзы. Слёзы сожаления и безысходности. - Вы правы, Ева... - она всхлипнула, посмотрев на меня другим взглядом. - Мне жаль. Я знаю на какие мерзости способен мой дядя. - он выхватила салфетку, нервно вытирая слёзы, дабы никто не увидел. - Вырваться из его цепких лап не так просто. Он умеет морочить головы, извращая чувства, уничтожая всё что когда-то было важным. - она тяжело вздохнула, продолжив надломленным голосом: - Я так хотела бы начать новую жизнь, но боюсь. Боюсь, что не справлюсь избавится от зависимости. Боюсь, что он будет преследовать меня даже в воспоминаниях. - моё сердце больно сжалось. Как я её понимаю... - Я помогу вам, Гели... - слова вырвались, не успея я их обдумать. Я хочу ей помочь. Хочу подарить ей то, что я никогда уже не обрету. - Обещаю вам, я найду способ избавить вас от него. Искоренить ваше прошлое, чтобы вы начали вновь жить. - она слабо улыбнулась. - Он и ногтя вашего не стоить, Ева. Как только появится у вас возможность, бежите. Бежите и не оглядывайтесь назад! - на этом наш задушевный диалог был окончен, ведь Ангела буквально порхая на высоких каблуках вернулась к нам. Прощались мы тепло, практически по-семейному. Гели, сжав мою руку, одарила меня взглядом, что стоил тысячу слов. Она не держит на меня зла, ведь понимает, что мы обо пали жертвой одного и того же жестокого кукловода. Я должна найти способ спасти её. Хотя бы её...

***

Стоя перед большим зеркалом в моей комнате, я всматривалась в своё отражение размышляя о правильности того, что я творю. На мне красовалась одна из самых сексуальных платьев из моего гардероба: белая, чуть ниже колен, с узким фасоном подчёркивающий мою тонкую талию и широкие бёдра, без рукавов, с высоким воротом и оголёнными плечами и спиной. Образ дополняли широкие, золотые браслеты и высокие тёмно-ореховые каблуки. Макияж, наколдованный сёстрами был тоже превосходен, как и причёска. Посмотрев на себя ещё раз в зеркало, я решила нанести последний штрих: помаду пыльно-персикового оттенка. Я была готова идти, но на душе было через-чур неспокойно. В голове крутилась одна лишь мысль "мне не место на этом празднике жизни". Зачем мне лезть на рожон и встречаться с Клаусом? Но меня тяготило куда больше другое... С утра, меня дважды стошнило, а спазмы в животе практически не прекращались на протяжения всего дня. В доме полный людей, было очень трудно скрыть своё ужасное состояние. До возвращение в Берлин, у меня оставалось ещё два дня. Два дня за которые мне придётся врать как никогда в свой жизни. - Сестра, ты готова? - из тяжёлых раздумий меня вырвал бодрый голос Себастьяна. Развернувшись к нему лицом, я заметила как мой брат обомлел увидя меня такой необыкновенной. На это, я лишь улыбнулась, озорно ему подмигнув. Я не так уж часто надевалась подобно пока жила здесь. Денег не хватало на изысканные платья, а на подобные мероприятия хода у меня не было. В словах Гели была доля правды. Без Адольфа, я была никем... Мой брат тоже был неплох: обычно беспорядочные светлые пряди волос, теперь были зачёсаны назад, позволяя лишь одной свисать на глаза. Одет он был в тёмно-серый костюм, который сидел на нём идеально. Чёрная рубашка и тугой галстук такого же цвета делали его образ ещё более притягательным. Себастиан был очень импозантным парнем, но уж больно одиноким. Он томился "проклятием" однолюбства и пока что свою единственную так и не встретил, хоть возраст был достаточно примечательным. Что меня в нём восхищало, это то, что он не пустился во все тяжкие как например сын Генриха, Роберт. Он покорно дожидался ту, что станет для него всем, как и я. Глупо отрицать очевидного... Адольф для меня всё ещё остаётся тем единственным. Он для меня как разрушительный наркотик без которого я не могу существовать полноценно. Он отравляет меня, разрушает, но я хочу его с каждым разом в большем количестве. Кто-то бы назвал это сумасшествием и возможно он не ошибётся. Но любовь ведь делает нас сумасшедшими. Особняк Штауффенбергов, встретил нас с братом приятной, праздничной атмосферой. Огромное, трёх этажное здание, распологающия в самом элитном районе города, ломилась от гостей. Я не ожидала увидеть здесь столько знакомых лиц. Политики, артисты, деятели науки, все собрались чтобы чествовать одну из самых богатых и успешных семей Баварии. Инициатором приёма был глава семейства, граф Альфред Штауффенберг, бывший офицер Вюртембергской армии и в прошлом, приближённый королевской семьи. В настоящим, все его достижения не так уж и цены, особенно для Адольфа, но в Мюнхене свои славу и влияние он не растерял. Его прогрессивность притягивает, но как по мне, все прогрессивные люди в некотором смысле, опасны. Не придугать, что взбредёт им в головы... Клаус, как оказалось, был младшим ребёнком семейства, имея двое старших братьев близнецов Александера и Бертольда. Их мать, тоже аристократического происхождения, Каролина, считалась одной из самых красивых женщин Германии. Всё семейство, хорошо образованная с военным прошлом, имела неоднозначную репутацию в высшем свете. Они не поддерживали национал-социалистов, но и не выступали открыто против. За кого их считать, за союзников, или предателей, кажется сам Адольф не знал, раз они не попали в список "от которых немедленно стоить избавится". Время всё расставить на свои места... Наше прибытие не осталось незамеченным, но я игнорируя любопытные взгляды с интересом рассматривала дом. Красивая музыка и тихие голоса, обволокли моё сознание, погружая в омут торжества. Роскошная зала, освежённая несколькими хрустальными люстрами, вмещала в себя десятки людей. Кто-то весёло смеялся, кто-то просто стоял и любовался изыском с бокалом шампанского в руке, а несколько молодых пар танцевали под ласкающею слух мелодию. В скором, начнётся представление сестёр, которые ушли из дома более часа назад, дабы привести себя в порядок уже здесь. Я давно не видела их такими волнующимися. Танцевать перед такой-то публикой вызовет даже у опытного танцора тревогу. Но я знаю, что мои девочки справятся. Также как и их команда. Ребята показали себя на высшем уровне на тренировке, так что я в них не сомневаюсь. - Вот ты где! - басовый голос, послышавшийся за нашими с братом спинами, заставил меня вздрогнуть от неожиданности. Парень, на вид того же возраста что и мой брат, улыбаясь во все тридцать два, протянул руку для рукопожатия Себастиану. Лишь после этого, он заметил стоящию рядом меня. - А ты оказывается не один, Себи! - паренёк оглядел меня с ног до головы, сразу становясь серьёзней. - Я — Райнер Беккер, лучший друг этого оболтуса. Вы кажется его сестра, Ева, не так ли? - Рада с вами познакомится, Райнер. - мы пожали друг другу руки. - Вы правы, я сестра этого оболтуса. - я бросила на брата насмешливый взгляд, на который он ответил закатив свои голубые глаза. - Ребята, мы вас уже заждались! - за спиной Райнера, возникли ещё несколько мужских фигур. Голос говорящего показался мне смутно знакомым. - Ева! - Роберт... Брат Генриетты заключил меня в крепкие объятия, вызвав широкую улыбку. - Как твои дела, красотка? Мы так давно не виделись... - "красоткой", он меня прозвал ещё в детстве. Этот парень никогда не повзрослеет! - Да вот, приехала в Мюнхен с намерением отговорить несчастную, которая хочет связать свою жизнь с тобой! - компания парней рассмеялась. Роберт тоже улыбнулся, но как-то грустновато. Что это с ним? Нервничает перед предстоящей свадьбы? - Я предоставлю тебе этот шанс, дорогая. - выискивая кого-то взглядом, Роберт с улыбкой на устах призывающе махнул рукой. Я повернулась по тому направлению, думая узреть предполагаемую невесту, но там стоял совершено другой человек. Время будто бы остановилось когда мы встретились глазами с замершим на месте Клаусом. Все звуки, внезапно, стали вязкими и как будто бы ненужными. В карих глазах мужчины, неверие быстро сменилось радостью встречи. Моё сердце участило своё биение, а дыхание стало рваным. Откуда взялись эти чувства? Почему именно этот мужчина заставил мою душу трепетать как раньше? Наваждение прервал настойчивый оклик брата: - Ева, представление начинается! - магия момента развеялась и на меня лавиной нахлынул весь гул приёма. В центр помещения вышла группа танцоров, среди которых я отыскала своих сестёр. Гретль, была одета в прекрасное светло-голубое платье с пышным подолом, доходящим до колен. Необычный узор украшал широкие бретели спускаясь до небольшого декольте. Её кудрявые волосы были прикреплены диадемой состоящий из небольших, сверкающих камушек. На её изящные руки были одеты высокие, тонкие перчатки под стать цвету платья. Ильза, же сияла в идентичной по фасону платье только нежно-розового оттенка. Её волосы были собраны в высокий хвост, а в ушах переливались на свету длинные, серебреные серьги, мой подарок на её день рождения. С их лиц не сходила счастливая улыбка. Когда медленная музыка, сменилась заводной и яркой, танец начался. Как и на тренировке, пары закружились в танце. Выверенные движение, плавное скольжение по "танцполу", смех и улюлюканье гостей, всё это смешалось у меня в голове, унося в безмятежное время прежних лет, когда передо мной не маячили воспоминания о звере. Досмотреть танец мне не дали. Сильная рука, мягко касаясь моего предплечья увела прочь от танцпола и от залы полной гостей. Я не сопротивлялась прекрасно зная кто именно нарушитель моего спокойствия. Прохладный ночной воздух, вернул меня в настоящие. Клаус стоял напротив, пристально смотря на меня, не решаясь чего-либо сказать. В свете фонарей, освещающие крыльцо куда он меня вывел, его лицо казалось неестественно бледной, при том, что глаза горели лихорадочном огнём, как скорее всего и у меня. Рядом с ним, я чувствовала себя совершено иначе. Чувствовала, что вновь живу... Эти ощущения преследовали меня с нашей первой встрече. Как можно при наличии любимого человека, испытывать что-то к другому? Это конечно не любовь, но обманывать себя что я к нему совершено равнодушна у меня не было желания. Что-то в нём меня будоражить... Возможно то, что я вижу в нём родственную душу, раз он разделяет те же взгляды что и я. Повинуясь внутреннему порыву, я приблизилась к Клаусу на пол шага. Для него, моё действия сработало как спусковой крючок. Он резко подался вперёд, обвил мои плечи руками и прижал к своей крепкой груди. От Клауса исходил лёгкий аромат дорогого одеколона с древесными нотками, который я неустанно вздыхала, чувствуя как всё внутри меня горит. - Я так скучал, Ева... - низкий шёпот, прозвучавший мне на ухо, заставил моё тело покрыться крупными мурашками. - Скучал? - севшим голосом, где-то в области его мощной шеи, проговорила я. Его слова, заставили непонятной морок рассеется. - Где ты был всё это время? - уже смотря в его потемневшие глаза, требовательно спросила я. В моей искалеченной душе, поднялась настоящая буря. Чувства, нестерпимым потоков вырвались наружу, обнажая мою боль, мой страх и моё отчаяние. - Где?! - мои кулаки с силой врезались в его грудь. Раз, ещё раз... Я не могла остановит себя. С каждом ударом, я опустошала свою горечь, вымещая её на ни в чём неповинном Клаусе. Он ведь не мог предугадать, что со мной случится за промежуток его отсутствия, и я не имела право на какие-то притязания. Меня куда более вводило в ярость то, что я дала слабину именно перед ним. Почему именно этот мужчина стал тем, кто растопил лёд, что сковал моё сердце? Как внезапно началась, моя истерика, так и быстро сошла на нет. Клаус, всё это время стойко терпящий мои побои, наконец подал голос: - Я пытался вернутся в срок. Пытался уладить все свои дела на Востоке, но... - он сокрушённо покачал головой. - Не успел. Мне очень жаль, что тебе пришлось стать свидетельницей тех гнусных убийств. Ох, Клаус если бы ты знал, что со мной приключилось... Отвернувшись от него, скрывая свои чувства, я обхватила руками свои плечи в попытке унять дрожь в теле. Мужчина, лёгким движением развернул меня обратно к себе. Я не решалась смотреть в его глаза, стыдясь за своё поведение. Мне не нужно было так реагировать. Мне не нужно было ни перед кем открывать свои истинные чувства. - Что-то в тебе поменялось.. - тихий голос, всё же заставил меня поднять взгляд. Прочертив кончиками пальцев дорожку от моего виска к скулам, он прикоснулся большим пальцем к моим приоткрытым губам. Тепло его пальцев заставило моё лицо запылать. - ..твои глаза. - моё сердце ухнуло в пятки. В его проницательном взгляде мелькнула догадка. - Что он с тобой сделал? - потрясённо прошептал он. - Что тот ублюдок сделал с тобой?! - его полный бессильной ярости возглас, разнёсся по крыльцу. Хотя его беспокойство грело мне душу, но испуг обхватил моё нутро. Я резко отстранил от Клауса, в панике осматриваясь по сторонам. Если кто-то услышит наш разговор, нам не здобровать. Но поблизости, к счастью, никого не оказалось. - Это уже не имеет значения. - я обуздала свои чувства, нацепив на себя маску безразличия. - То, что случилось поменять нельзя, но.. - в мою голову пришла внезапная, безумная идея. -.. я знаю как ты можешь помочь мне сейчас.

*

Вечер закончился вполне себе удачно. Уставшие, мы в четвером брели по улицам родного Мюнхена, разговаривая и шутя как раньше. Девочки, переполняемые восторгом от успешного выступления, шли впереди нас с братом. Внимание людей, понравилось молодым, ещё ничего плохого не видевших в этой жизни, девушкам. Для них, сейчас, кажется море по колено. Как жаль, что однажды им всё же придётся столкнутся с не такой радужной реальностью. Понять, что не все люди те, за кого себя выдают.... Что не все красивые слова сказаны просто от души... Что не все поступки делаются при чистой совести... Себастиан, казался мне более задумчивым нежели обычно, но заострять на этом своё внимание я не хотела. Мало ли что на него нашло. - Вы слышали какими словами нас хвалил старший Штауффенбер? А его жена? Старушка просто ликовала! - комментарии Грельл были как всегда фееричными... - Мне кажется.. - смущено промолвила она: -..я приглянулась Александеру! - брат поперхнулся смехом от такого заявления. Ильза тоже тонко рассмеялась, а я нахмурилась, но говорить сестре ничего не стала. - Да ты что малышка! Я уверен, что внимание этого Александра не сравнима с интересом Клауса к Еве. - брат выгнул одну бровь, характерно ему лукаво ухмыляясь. Меня всегда бесила его чрезмерная внимательность и самоуверенность! - Я не знал, что вы близко с ним знакомы, сестра. - Близко — это громко сказано, Себи. - я беззаботно пожала плечами, пытаясь снять с себя пытливые взгляды сестёр. - Брось, Ева! Он весь вечер не мог от тебя взгляда отвести. Между прочим, похожим взглядом смотреть на тебя кое кто ещё. - последняя фраза брата, заставила моё сердце замедлить свой бег. Неужели Клаус ничем не отличается от Адольфа? Или брат не узрел отличий между ними? Это не хорошая примета... В свой последний день, проведённый дома, я решила прогуляться на берегу озера Ример, один из самых крупных и глубоких в городе. Чистая гладь и бездонная красота манить меня к себе ещё с детства, хоть и добраться до озера не так то просто. Яркие лучи сольца, просачивались сквозь густые кроны деревьев, растящих рядом, придавая сказочности моей прогулке. Рой мыслей, не дающий мне покоя уже несколько дней, немного утихомирился. На природе, я всегда чувствовала себя лучше. Солнечные блики на воде, тихий шелест листьев, мелодичное чирикание птиц, аромат летних цветов, тепло солнца, бодрящий горный ветерок... Как же я по ним скучала! Сев на слегка влажную, зелёную траву, я принялась рисовать в своём блокноте пейзаж. Гармонию этого места, было не передать холсту, но я не могла лишится этого воспоминания. Воспоминания полного, идеалистического спокойствия. Возвращение в Берлин, сулило и моему возвращению к насущным проблемам. И их набралось уж больно много... Как мне продолжить жить под одной крыши с зверем? Когда наступить его следующий срыв? Неужели я буду вынуждена всю свою жизнь жить в ожидая неминуемой участи? А главное, что мне делать с ребёночком, что растёт в моём чреве? Говорить ли о нём Адольфу? Я положила свою ладонь на ещё плоский живот, чувствуя как по щекам текут слёзы. Что мне делать? Выбор у меня не велик: я либо рожу этого желанного, и в то же время, ошибочного ребёнка, либо умертвью собственное дитя. Если я решу рожать, у меня нет гарантий, что Адольф примет ребёнка. И даже если примет, готова ли я обречь его на страдании от руки собственного отца? А то, что зверства ограничатся лишь на мне, я крайне сомневаюсь. Но как мне избавится от ещё не рождённого ребёнка? От своей плоти и крови? Взять ещё одни грех на свою и так испепелённую душу... Чтобы ускорить возвращение домой, я решила поехать обратно к центру города на троллейбусе. В транспорте, из-за высоких температур снаружи, было довольно душно, но людей, к счастью, было мало. Заняв одно из мест у окна, я стала рассматривать городской пейзаж, пока не услышала из-за задних рядов знакомый, нежный голос. Извернувшись, я устремила свой взор на женщину, что много лет хранила утерянного мной друга. Ирма, по своему обыкновению, с кем-то весёло обсуждала какие-то комнатные растения. Поймав мой взгляд, она изменилась в лице. Мне даже показалась, что в её красивых, голубых глазах застыли слёзы. - Ева! Деточка моя! - радостные восклицания, разрушили мерную тишину троллейбуса. Мы устремились друг другу навстречу едва не сбив с ног одного пассажира. - Тётушка Ирма! - усевшись на свободные места, чтобы не упасть от движения транспорта, я заключила женщину в крепкие объятия, получая такие же в ответ. - Ты стала ещё краше с нашей последней встречи. - на её комплимент, я лишь скромно улыбнулась. Моя бывшая соседка стала рассказывать о своей жизни, а также спрашивать как складывается моя. Мы виделись года два назад, когда я в последний раз навещала Армана — моего пушистого дружка. Тогда я ей и посоветовала уехать из столицы и поселится в здесь. Не знаю почему, либо потому что это мой родной город, либо просто интуитивно, но я считаю Мюнхен более безлопастным нежели Берлин. Хоть и мой прежний дом отстроили, не без вмешательства Адольфа, Ирме было нечего делать в столице. Её муж умер когда ей было тридцать лет, детей у них не было, а работа... В её возрасте хоть и достаточно молодым, ей ещё шестидесяти нет, найти постоянную работу было крайне сложно. Заработки едва ли хватали ей на оплаты нужд, да на пропитание. Она не сразу, но всё же согласилась на перемены. Мои родные помогли ей освоится в новом городе: подыскали хорошее жильё, а также посоветовали прибыльную работу. Наши связи в скором оборвались ведь Ирма, наладила и свою личную жизнь, выходя замуж. И вот теперь, спустя продолжительное время, мы вновь встретились. - Как же там Арман? - мой бедный друг... Я оставила его на попечение Ирмы, и хотя она могла бы его выбросить, добрая женщина заботилась о нём в знак благодарности за мою помощь. Ох... хозяйка из меня вышла не самая ответственная, но выбора у меня собственно не было. - Как и всегда! Растолстел, шерстяной комок, спит да есть весь день. Но почему ты спрашиваешь, если можешь навестить? - она хитро улыбнулась, хватая меня за руку. - Нет, Ирма, я не могу! Мне домой пора. Я завтра возвращаюсь в Берлин... - женщина не желала слушать мои отговорки, таща в сторону выхода из троллейбуса. - Давай, милая, отказов не принимаю. Я такой пирог спекла, пальчики оближешь! - я перестала сопротивляться, ведь женщину было не переубедить. По честности, я планировала увидеться с Ирмой, но после вечера у Штауффенбергов и встрече с Клаусом, мне как-то всё перехотелось... Небольшая квартира Ирмы, встретила меня запахом свежей выпечки и тёплым уютом. Пока я разувалась, женщина ушла на кухню готовить чай. На шум прибежал четвероногий обитатель дома, Арман. Рыжий воин и впрямь растолстел за нашу последнею встречу. Вальяжной походкой, он приблизился ко мне. Едва сдерживая нахлынувшие слёзы, я протянула к нему раскрытую ладонь. - Арман, ты помнишь меня? - он в ответ обнюхал протянутую руку и боднулся головой. Не знаю узнал ли он меня по запаху, или нет, но его отношение ко мне было дружелюбным, а это хороший знак. Раньше, он не жаловал гостей. Помню, как однажды он поцарапал Генриха, что тот занял его место на диване. Из-за своенравности кота, я не отдала его родным, а оставила рядом с Ирмой к которой он привык. - Мой воин, я так скучала по тебе... - осмелев, я взяла пушистика на руки, ласково гладя его под шейкой. Воссоединение прервала Ирма: - Ева, давай проходи, чай остынет! - улыбаясь, я вошла на кухню. Помещение было красиво уставлено добротной мебелью, сверкающей чистотой. Я присела за стол и не выпуская Армана из рук, принялась пить травяной чай с нотками жасмина. Лишь Ирма могла его делать настолько ароматным. Я даже глаза прикрыла от удовольствия. Сколько вечеров мы провели вот так — я с урчащим Арманов сидящем на коленях и она, одна из самых добрых созданий которых мне доводилось встречать. Эх... какие были времена... - Я знаю о чём ты задумалась, милая. Мне тоже иногда хотелось бы вернутся в прошлое, особенно когда сгущаются тёмные тучи, но.. - она нежно улыбнулась мне, всматриваясь в мои глаза своим мудрым взором. - .. то, что нас не убивает, делает сильнее. А у тебя, Ева, непоколебимая сила воли. - если бы было так... Даже самый сильный человек может однажды сломаться. Я просидела у Ирмы часа два. За разговорами, я и не заметила как пролетело время. Она показывала мне новые фотографии, рассказывая о своём муже. Её глаза лучились счастьем при упоминании о нём. - Дитрих, приезжает лишь по субботам. Он работает на новых стройках в Дахау, там столько работы... - Дахау... в груди похолодало. Темнейшее место в Германии. Место мучении тысячу людей... Ирма даже не заметила, что я потерялась в пространстве услышав название этого проклятого места, продолжив: - Наш новый правитель, самый лучший на моей памяти. Он выведет нас из ямы, увидишь! - или заведён в другую, ещё глубже... Народ — как осиротившее дитя, что ищет своего родителя, выбирая себе в правители тех, кто по их мнению любит их больше... Только моя нога коснулась столичной земли, я ощутила непонятную тревогу, будто бы что-то не хорошее грядёт. Бенедикт, приехавший меня забрать с аэропорта, был мрачен как никогда. Ни одной ехидной ухмылки. Ни одного язвительного замечания. Иногда, из его словестного яда просачивается вполне себе правдивая информация из который я могла бы понять ситуацию, но сейчас... Что такое могло случится за одну ночь? Я же вчера вечером говорила с Амалией, по телефону, и всё было вполне себе хорошо. Адольф, как всегда, пропадал на работе, а домочадцы готовились к моему приезду. Ничего необычного... Какие же новые потрясения ждут меня на этот раз? Каких дел ещё наворотил "лучший правитель"? Или, может быть это не связано с ним, что на вряд ли, ведь в последнее время всё крутится вокруг него... Берлин, за моё короткое отлучение, не изменился нисколько. Разве что людей на улицах стало побольше. Начался перьюд ливней и наконец немного похолодало, дав возможность горожанам развлекаться на прогулках, пока погода не начнёт вновь бушевать. Тишь да гладь... Я даже успела отвлечься от дурных мыслей, вот только, стоило нам подъехать к дому, как на меня вновь накатило беспокойство. Мой чемодан, на половину нагружён подарками, ловко забрал, молчаливый до нельзя, Бенедикт. У нас с ним изначально не заладились отношения, поэтому я и не пыталась у него что-то выяснить. Единственное, что я могла получить в свой адрес от него это нравоучения по поводу того насколько я могу быть неблагодарна за шанс быть с правителем. Столько женщин хотели бы быть на моём месте, но величайшему политику досталась я — выскочка, не ценящая его размах. Ни одна женщина не выдержала бы его и дня узнав какой он на самом деле. Хотя, на какие жертвы не идут иногда женщины ради того, чтобы жить в роскоши? Как будто бы деньги способны заполнить пустоту в душе. Да, они дарят временное удовольствие, но рано или поздно все понимают, что не в деньгах, не в богатстве счастье. Я отдала бы все деньги, всё золото и драгоценные камни мира, чтобы вернутся назад, в тот вечер из Нюрнберга, когда я услышала тот злополучный разговор. Если бы я уняла бы тогда своё любопытство и не услышала бы собственными ушами приказ, моя судьба сложилась бы иначе. Конечно, я всё равно узнала бы о смертях невинных людей, но Адольфу удалось бы меня в очередной раз одурачить. Моя любовь и вера в него погубили меня. Сейчас, мне страшно переступать порог этого дома. Страшно ворочаться к своему мучителю. Но есть ли у меня выбор? Один лишь Бенедикт способен на всё ради правителя. Сколько на его руках невинной крови? Не он ли пытал Роланда? Не он ли спускал курок в Курта и Элизабету Шлейхер? А таких как Бенедикт, у Адольфа в подчинении десятки тысяч. Бежать нельзя, остаться... Слишком больно. Смирится? Пока что это мой единственный выход. В прихожей, меня ожидали Зигмунд и Амалия. Женщина сразу же бросилась меня обнимать, хваля умное изобретение — самолёт, за быстрое передвижение. Даже строгий дворецкий по-отечественному приобнял меня за плечи. Соскучился старичок. Я много времени провожу с этими людьми, ставшими для меня практически родными. Они скрашивали мои серые будни своим рассказами, да веселым настроем. От Амалии, я научилась многому, в том числе готовить полно новых блюд, от которых за уши не оттащишь. От Зигмунда, я приобрела много информации. Он рассказывал мне о прошлом: о войне, о городских легендах, о своей жизненной истории. У него всегда находилось маленькая, мудрая история для меня. Домочадцы, пытались вести себя естественно, но я чувствую, что что-то не так. И то, что явно бросилось мне в глаза, по мимо их напряжённости, были их чёрные одеяния. В отличий от Бенедикта, эти двое, особенно Амалия, предпочитали более яркие цвета. Я насторожилась ещё больше увидя их в таких одеждах. Навевает на траур. Но по кому? Неужели кто-то из родственников Адольфа умер? Пройдя в гостиную и минуя лишние приветствия, я прямо спросила: - Что случилось? - на конец, скорбь появилась в глазах обоих слуг. - Беда, госпожа Ева! - эмоционально взмахивая руками, промолвила Амалия. В её глазах сразу же скопились слёзы не давая ей продолжить, но вместо ней это сделал Зигмунд: - Гели, племянница господина, покончила с собой. - неожиданная весть, оставила меня без слов. Я сумела выдавить из себя лишь слабое: - Что..?

Адольф

Рассеянный, солнечный свет, проникавший сквозь шторы в мой кабинет, резанул по моим воспалённым глазам. Лёгкий ветерок, исходящий от приоткрытого окна, не спасал от жара съедающей меня изнутри вины. Сегодняшним утром, на мосту возведённым над рекой ниспадающей в озеро Ример в Мюнхене, нашли прощальное письмо моей племянницы, вместе с её аккуратно положенными рядом туфлями. Скорее всего, ночью, Гели покончила с собой прыгнув в глубокую реку с высоты в три метра. Местные спасатели вместе с моими подчинёнными, искали несколько часов, изучая каждый уголок, но тело так и нашли. За это время, её успело унести течением к озеру, где обитают не самые приятные представители водного мира. Опасные воды сокрыли тело и возможно, её так и не обнаружат. И всё из-за меня! Минут двадцать назад, я получил письмо, написанное Гели. В ней, она просила винить в её жутком поступке мужчину, что разорвал на кусочки её душу, обманом забрал её сердце и осквернил тело. Без сомнений, речь идёт обо мне. Неужели настолько сильную боль я ей причинил, раз она решила избавится от неё таким способом? После очередного страстного соития со своей племянницей, Адольф обессилено упал на смятые простыни. Запах секса и греховного разврата пропитал всё в этой комнате, от подушек, до плюшевого зайчика когда-то служивший подарком для маленькой Ангелы. Он соскучился по ней. По его нежной, робкой, доверчивой Гели. Соскучился по их беседам, по её тёплым объятиям, по её звонкому, ещё такому ребяческому смеху... Человек на протяжении жизни совершает множество ошибок, какие более простительные, какие смертельно греховны. Одну подобную ошибку совершил и Адольф, переспав однажды с собственной племянницей. Он не мог устоять. Не мог не сорвать запретный плод, ведь он так сладок. Однажды, превратилось в дважды, и в конце концов, Гели стала для него удобной любовницей, готовой в любой момент удовлетворить его, как угодно и сколько угодно. Ему потребовалось время, чтобы пристроить её под себя, научить всему, и она мастерски приняла свою роль. Роль игрушки — послушной, ко всему готовой, безмолвной, лишённой своей воли... Он давно должен был прекратить их связь. Нет! Ему не нужно было вообще её начинать. Но молодая, соблазнительная, Гели все их встречи превращала в очередную ночь для утех, подобной сегодняшней. В начале, её пугала эта тяга к собственному дяди, но он сумел её переубедить. Сумел избавить её от сомнений, от страхов и от моральных принципов. Она полюбила своего дядю. Полюбила как мужчину. Ради него, она поссорилась с матерью и братом. Ради него, она отказалась от друзей. Отказалась от своей собственной жизни, даря ему всю себя без остатка. Она положила на алтарь любви слишком многого. А он? Адольф, не способен на жертвы ради любви. Или не способен ради неё? Приподнявшись с постели, Гели накинула на себя шелковой халат тёмно-серого цвета, манжеты и воротник которого были оторочены золотым узором. Её тёмные, длинные волосы, волнами ниспадали на ровную спину, придавая ей образ прелестной нимфы. Широкий пояс, она решила не завязывать, надобности в этом было никакой. Дядя, сумеет сорвать с неё любые преграды. Ей хотелось поговорить с ним. Она не могла больше жить вот так... Быть для него никем, а просто вещью. К этому выводу она пришла давно, ещё в тот день когда он отказался брать её с собой в Берлин. Она и это бы стерпела если не случилось бы то, что дала ей новую надежду: - Адольф, нам нужно поговорить. - лежавший в постели обнажённый мужчина, напрягся. Ему не понравился тон Гели. Он предполагал о чём она хочет поговорить, ведь это был не единожды их подобный разговор, и ни один из них не кончался хорошо. Девушка, даже если заметила перемены в настроение дяди, виду не подала, продолжив: - Я устала! Мне хочется изменений, дядя. Какого-то продвижения что ли. Я.. - девушка запнулась. Она долго обдумывала эту речь, но как будто бы все слова испарились из головы рядом с ним. -.. я кое с кем познакомилась и хотела бы... - договорить он ей не дал. Резко встав с кровати, Адольф приблизился к Гели с обманчиво спокойным выражением лица. Лишь тёмные глаза выдавали его ярость. Девушка всегда боялась этого взгляда. Ещё с самого детства, она понимала, что доброго от дяди не жди когда он полыхает гневом. Повзрослев, она не единожды сама злила его. Особенно после того как они начались "встречаться". Это случилось более года назад, когда дядя внезапно стал проявлять к ней особый интерес. Девятнадцати летняя девчонка, ещё не искушённая любовными играми поддалась на обаяние взрослого, всезнающего Адольфа. Она не задумывалась о последствиях. О том, что скажут её родные. Люди вокруг... Тогда ей было всё равно. Но сейчас то она понимает, что дядя не рискнёт своей репутации и не обналичить их связь. Осознание приносила боль. Нестерпимую боль... Когда она познакомилась с Хельмутом, ей открылись новые грани отношений между мужчиной и женщиной. Парень из хороший семьи, интеллигентный, с приятной внешностью и хорошей должностью был бы для Гели отличной парой. Они могли демонстрировать всем свои отношения не боясь осуждения. Могли гулять по городу, есть мороженое в парку, смеяться над глупыми шутками друг друга, веселится и просто жить открыто. Да вот как объяснить это дяди? - Не хочется тебя разочаровать, Гели, но единственным мужчиной в твоей жизни буду я. - Адольф, коснулся тёплой ладонью её щеки, медленно ведя кончиками пальцев к тонкой шеи. - Но... - пальцы сомкнулись на шейке девушки как только она попыталась возразить. - Ты не будешь ни с кем кроме меня, понятно? - Гели лишь испугано смотрела в глаза своего мучителя. - Понятно? - хватка пальцев стала усиливаться, тем временем, голос оставался таким же спокойным. Замораживающий. Девушка в ответ просипела: - Д-да... - Адольф, разжал пальцы, позволив Гели вновь дышать. Она судорожно стала хватать ртом воздух, проклиная саму себя за то, что захотела поговорить с ним. За то, что дала ему власть над своим телом и душой. За то, что полюбила его. - Молодец. - мужчина наклонился к ней, оставив горький поцелуй на её лбу. Да, я обманул её. Я был не справедлив по отношению к ней. Местами даже жестоким... Но я ведь не обещал ей ничего. Не говорил, что люблю. Неужели мои собственнические замашки она воспринимала за любовь? Ту самую, что я испытываю исключительно к Еве? Возможно, она даже боялась меня, раз не могла построить свою жизнь с нуля. Она зашла в тупик и... В дверь осторожно постучали. Моё сердце затрепетало в груди. Это она! Моя Ева... Никто иной не осмелился бы меня потревожить в таком состоянии. Я когда услышал весть, разгромил полдома. Кажется, я ещё никогда так не кричал от досады. От разрывающего чувства вины. Я и не думал, что настолько сильную боль причиняет осознания того, что потерял окончательно и бесповоротно дорогого сердцу человека. Подобные чувства, я испытывал когда умерла моя мать. С тех пор уже миновали лет двадцать... Но я никогда не забуду эти ощущения неверия вперемешку с досадой и страхом перед неминуемой потери. После моего разрешения, Ева вошла в кабинет. На долью мгновения, она остановилась, будто бы в нерешительности, осматривая комнату. Если я не знал бы в чём дело, наверняка и не заметил бы эту её заминку. Этот кабинет — место моего самого тяжкого преступления. Я никогда не прощу самого себя за ту мою ошибку. Моя любимая, моя богиня боится самого помещение где с ней произошло ужасное, а я надеюсь, что она не будет опасаться меня? Что забудет всё и простит? Возможно, со временем и простить, ведь сердечная доброта и любовь Евы не имеет границ. Но об этом происшествии она уже не забудет никогда. Как не забыла и Гели о всей боли, что я ей приносил. Почему я не уделил время и не поговорил с ней по-человечески? Почему я оставил её страдать в одиночестве? Я уверен, она поняла бы меня. Сумела бы принять то, что я её не люблю. Смирилась бы в конце концов... Моя любимая, пересилив свой страх прошла в кабинет. Как же она прекрасна, моя Ева... Её изящный стан покрывало светло-голубое облегающее платье из дорогого шёлка чуть ниже колен. Элегантный разрез на бедре, подчёркивал ещё больше её точёную фигуру, а открытый верх на тоненьких бретельках и глубоким декольте приковывал взгляд к очерченным ключицам и аккуратной груди. Её слегка бледноватое лицо не выражало никаких эмоции. Но я знал, я чувствовал, что её холодность напускное, ведь глаза… Ох, уж эти очаровательные омуты… Они искрились вызовом. Я не смел нарушать тишину и даже старался не смотреть в её сторону. Мне стало не по себе от её пронизывающего до костей взгляда. Она как будто бы пытается вытянуть наружу все мои грехи. И это меня унижает, ведь я стыжусь тем, что натворил. Не перед кем, даже перед Ангелой я не стыжусь так, как перед Евой. Мы довольно легко замяли прошлый случай связанный с Гели, а теперь… Теперь мне придётся рассказать ей всю правду. Избавится от груза с души. Поделится с кем-то своей болью. - Больно? – она задала вопрос таким будничным голосом, будто бы спрашивала меня: ”идёт ли дождь за окном?”. Но то, что не говорили её уста, за неё говорил взгляд —полный сочувствия. Сколько Ева не старается казаться безразличной, ей это не удаётся. Я не могла не прийти. Чёртово сердце, не позволяет мне пройти мимо его горя. Ему больно… Ему одиноко… И в конце концом, мне нужно выразить ему слова сочувствия. Не ради того, чтобы поддержать, а потому что не выражение будет неуважительной по отношению к памяти Гели. Мне было крайне сложно заходить в кабинет. Постучавшись и дождавшись ответа, я вошла. Воспоминание нахлынули на меня разрушительной лавиной. Вот та стена к которой он меня прижимал, сжимая шею. Вот тот столик об который я ударилась головой. Вот тот диван на котором всё и случилось… Сжимая руки в кулаки, чувствуя как в кожу впиваются острые ногти, я прогнала все лишне тревоги сосредотачиваясь на Адольфе. Мужчина, сидел в кресле не похожий на самого себя. Осунувшийся, с глубокими тёмными кругами под глазами, одет в повседневной одежды, и той будто бы выбранной наугад. От былой напыщенности не осталось ни следа. На столе и в целом в кабинете, царить полная неразбериха. Лишь один, исписанный чернилами лист лежит возле его сложенных в замок руками. Скорее всего это прощальное письмо Гели. - Больно… - обречённо выдохнул он, нарушив затянувшеюся тишину. Я уже успела подумать, что он не ответить вовсе, но совесть не давала ему молчать. – Я любил её.. – он не смотрел на меня и я даже на мгновение подумала, что он и вовсе забыл, что я здесь, стою возле него. – ..но не так как она этого хотела. Я надеялся, что искра появившаяся между нами это любовь, но через время, понял, что это всего лишь извращённая похоть. – по его лицу пробежала тень, а брови вмиг удручающе нахмурились. – Мне самому иногда не верится, что я настолько похож на него. – последнее слово, он произнёс с поражающим презрением. Адольф, поднял на меня свои опечаленные глаза, тихо пояснив: - На своего отца. - про Алоиса, он говорил очень мало и крайне неохотно. Было видно, что он по сей день держит обиду на своего родителя, и я догадывалась почему. Из того немногого, что он мне поведал, я поняла, что его отец был, мягко сказать, неприятным человеком. И Адольф, как ни крути, повторяет его судьбу… - Ты не можешь списать все свои грехи на сходство с отцом. – задумчиво проговорила я. - Не могу. - мужчина покачал головой. - Мы сами строим свою судьбу. И сами платим за содеянные ошибки. – он протянул мне письмо. Красивым почерком были написаны несколько строк. Она ясно даёт понять из-за кого так поступает, конечно не говоря прямо его имя. Но Адольф, упустил одну очень важную деталь: ”…чтобы начать новую жизнь, нужно принеприменно покончить с старой.” Эта фраза была посланием для меня. Лишь смерть способна перевернуть всё с ног на голову, ведь она начало и конец всему. Я едва ли сумела подавить довольную улыбку. У них всё получилось! Я знала! Я верила, что всё пройдёт так как нужно! Не все мои планы уж настолько провальные… Чтобы не нарушить конспирацию, я с искренней печалю в голосе проговорила: - Я сожалею о твоей утрате, Адольф. – в душе хоть у меня и царило умиротворение, видеть горечь в глазах мужчины не было нисколько приятным. Мне было больно на него смотреть. Такого подавленного… Такого несчастного… Такого похожего на меня… Злорадство это не по моей части, к превеликому сожалению. - Знаешь, Ева, никого не любить — это величайший дар, делающий тебя непобедимым, так как никого не любя, ты лишаешься самой страшной боли. - он проникновенно посмотрел в мои глаза, прежде чем продолжить: - Ты и есть моя боль. - что-то внутри меня оборвалось, когда я услышала его чистосердечные признание. Он затронул, вновь, мои душевные струны, причиняя боль. Боль и тоску…

***

Целый месяц, я провела как на иголках. «Что мне делать?» это единственный вопрос который я себе мысленно задаю уже которую неделю подряд. Слишком трудное решение мне придётся взять… Слишком… У меня были порывы рассказать обо всём Адольфу. Но что-то меня останавливало на последнем моменте. То ли оставшиеся непоруганная честь не бросала меня положится на его крепкое плечо, то ли мышление о том, что женщины в праве сами решать рожать им или нет, в случаи если они были изнасилованы…  Но скорее всего дикий страх меня заставлял каждый раз застывать изваянием перед его закрытыми дверьми. Как он может отреагировать? Особенно, после несчастья которую он испытал. После нашего разговора в кабинете, он замкнулся в себе. Работа для него перешла на второй план. Он перестал ходить на собрания, перестал принимать кого-либо из партии, и даже заходивший на днях Йозеф, не сумел его растормошить. Самую ужасную боль причиняет чувство вины. Она грызёт тебя изнутри не давая ни малейшего просвета. В какой-то степени, я была рада, что он страдает, что ”возмездие” коснулась и его тоже. Но если посмотреть с другой стороны, он ведь не знает всей правды, страдая зря… Труп Гели так и не нашли. Какие бы усилия не предпринимал Адольф и его люди. Он лично ездил в Мюнхен координировать операцию — без результатно. Но конечно, из всей этой истории, мне жальче всего Ангелу. Получить известие, что твоего ребёнка больше нет, просто уничтожающе. Но у Гели, как и у меня, выбор не велик… Из-за его ошибок и поспешных решений, страдают женщины, любящие его. С изменением обстоятельств, меняется и моя внутренняя борьба, становясь куда более ачербной. С каждым новым днём, моя боль не уменьшается, а распространяется от души к разуму, затуманивая его чёрными мыслями. Я не успела пережить и переосмыслить то, что случилось со мной два месяца назад, как появилась новая напасть, что ставить под сомнение моё здоровье и даже, жизнь. О том, что творится у меня внутри, я даже пытаюсь не думать. Оттягивать момент истины и напрасно надеется, что я не беременная просто бессмысленно. Решение которую я приняла, подсознательно я внушила её себе давно. Просто было страшно признаться самой себе, что я избираю более лёгкий путь, но куда более душевно сокрушительный.

*

Идя по коридорам больницы, я пыталась найти сотню аргументов тому, что я собираюсь делать. Но, как на зло, их не было. В каком отчаяний находится женщина, что может пойти на такое? Кабинет доктора Морелла, я обнаружила очень быстро, хотя тот день, когда мы были здесь с Адольфом, я старалась стереть из своей памяти. Лакированная, светлая дверь, ведущая в кабинет доктора, манила меня и отталкивала одновременно. - Здравствуйте! Вы к доктору Мореллу? - звонкий, женский голос раздавшийся за моей спиной, заставил меня вздрогнуть. - Добрый день. – хрипловатым голосом поздоровалась я. Девушка лет двадцати пяти, со скучающим выражением лица, смотрела на меня выжидающе. О том, что я сверлю эту дверь взглядом уже несколько минут, ей знать не обязательно. – Да, я к нему. – почти что обречённо выдохнула я. - Как ваше имя, госпожа? – выудив из кармана белого халата небольшой блокнот, молодая медсестра, начала его листать. - Ева Браун. – услышав моё имя, медсестра изменилась в лице, сразу же становясь чрезмерно дружелюбной. Постучавшись и открыв передо мной дверь, она пропустила меня в кабинет. Доктор Морелл, сидел за столом просматривая какие-то бумаги, но стоило мне зайти как он сразу же их отложив в сторону. - Госпожа Браун, здравствуйте! – мужчина, одарив меня вежливой улыбкой, указал рукой на красивый дубовый стул, стоящий напротив его, призывая присесть. Задеревеневшими конечностями, я последовала его указанию. – Что вас беспокоит, Ева? – самый обыкновенный вопрос, который слышишь от каждого доктора на приёме, поставил меня в тупик. Меня беспокоит слишком многое… Но лекарство способное излечить душу не существует. - Я беременная. – вместо того, чтобы эту новость услышал мой любимый и с ликованием принял её, я первому об этом рассказываю доктору — единственному человеку, верно знающего момент зачатия этого дитя. Доктор Морелл вмиг побледнел, трясущимися руками схватывая кувшин, наливая и себе и мне по стакану воды. Он едва ли сумел поднести к своему рту стакан, поглощая жидкость за считаные секунды. Я к своему так и не притронулась, пребывая в шоке как от нежданной вести, так и от поведения мужчины. Не озвученной, она казалась далёкой, практически эфемерной. Отголоском какого-то кошмара… А теперь… - Вы уверены? – севшим голосом спросил доктор. - Да. – этим «да», я запечатлела окончательно своё несуразное положение. Этим «да», я дала доктору ответ на все дальнейшие вопросы. Кроме разве что одного… - И.. – мужчина, немного замелся, прежде чем продолжить: - ..что будете делать? Адольф, сумел сделать так, чтобы выхода из этого положения просто не было. Я бы ни при каких обстоятельствах, даже если моей жизни угрожала бы смерть, не обрекла бы на погибель своё дитя. Но… При нынешних обстоятельствах, я просто не выдержу такой удар судьбы. Я не смогу родить этого ребёнка. Не смогу от всей души полюбить, зная, что он ошибочный плод. Что он плод насилия и зла. Такие дети вряд ли сами хотели бы родится на свет зная о своём зачатии. Мне без сомнений жаль этой невинной души. Оно не должно страдать из-за грехов своего отца. Я знаю, что успею тысячу раз пожалеть о моём решении, но лучше я очистюсь изнутри. Я хочу забыть ту злощастную ночь. Хочу перевернуть тёмную страницу и начать жить по-новому. - Я хочу сделать аборт. – решительность в моём голосе, не сочеталась с угрызениями совести и сомнением, что гложет мою душу. Но иного выхода, я не вижу… - Такой исход вполне себе понятен в вашем положений, и я вас без сомнений понимаю. Но, как доктор, я должен вас предупредить о последствиях такой процедуры. – мужчина прочистил своё горло, принимая холодный, врачебный вид. – Хотя срок ещё маленький, никакая операция не проходит, к сожалению, бесследно. Так что от бесплодия, до летального исхода, всё возможно. – страха от слов доктора почему-то я не почувствовала. Смерть, иногда играет роль спасения. Она единственная кто приносить избавления от всего земного: от боли, горечи, тоски, страха… любви. - У меня нет выхода… Я готова пойти на любые риски лишь бы найти кое какой покой. – в глазах доктора мелькнуло сочувствие. Какой всё же он хороший человек... Где только его Адольф отыскал? - Господин..? – договорить я ему не дала, резко перебив: - Не сообщайте ему, пожалуйста. Я хочу сама обо всём ему рассказать, когда придёт время. – да… Это время вряд ли настанет так скоро… Операцию решили проводить в этот же день. Тянуть, ни я, ни Доктор Морелл не хотели. Пока срок маленький, разрушительные последствия для здоровья минимизируются. Сделав нужные анализы и подписав все бумаги касающиеся моей осведомлённости о последствиях, меня стали готовить к процедуре. Острая боль опалила мою руку. Наркоз подействовал безукоризненно. Чернота, медленно, но верно заполонила моё сознания. Веки стали тяжелеть, мысли стали путаться, а тело мертвецки обмякло. Лёжа на неудобной кушетке, я мечтала лишь обо дном: никогда больше не проснутся. Никогда больше не видеть небо. Никогда больше не чувствовать дуновение ветра. Никогда больше не любоваться закатом. Никогда… больше не существовать.

*

Яркий, искусственный свет, пробудил меня от крепкого сна. Сначала мне показалось, что это тот самый свет, о которым слагают легенды, но притуплённые ощущения стали спадать и я услышала голос постоянно твердящий моё имя. Звук нарастал, становясь всё громче и громче: - Ева… Зрение тоже нормализировалась и я наконец поняла кто меня так настойчиво звал. Доктор Морелл, склонившись надо мной, пытался привести меня в чувства. Рядом с ним стояла медсестра, иная нежели та, что меня встретила. Думаю, доктор посчитал эту, более надёжной, ведь для всех была крайне важна конфиденциальность. - Как вы, Ева? – заботливо поинтересовался он, ощупывая мои конечности. Боли почему-то я не чувствовала. Наверняка, меня накачали сильным обезболивающим, ведь насколько мне рассказал доктор, боли начинаются сразу после операций. Такова цена за отнятую жизнь… Охрипшим голосом я ответила: - Терпимо. – да уж, бывало и хуже… Те нестерпимые ощущения после изнасилования, невозможно когда-либо забыть. Медсестра помогла мне принять сидящее положение, а доктор придерживая, помог выпить несколько глотков воды, попутно причитая: - Операция прошла без малейшего проиществия. Теперь, вам придётся первые дни, как можно лучше соблюдать постельный режим, а также, по возможности выходить на свежий воздух, который является полезным в вашем случаи. Кровь ещё будет идти несколько дней, но в случаи если она не остановится за неделю, или боль усилится, сразу же обращайтесь за помощью. – понизив голос, он добавил: - Господину Гитлеру, сообщите сами, когда будете готовы. С вашего позволения, я довезу вас до дома, чтобы убедится в вашей безопасности. – с благодарностью в глазах, я кивнула. Перед тем как стоящая чуть подали медсестра подошла чтобы помочь мне приготовится в путь, я окликнула доктора: - Господин Морелл, я знаю, что вы разрабатываете различные препараты для контрацепции, не могли бы вы мне что ни будь приписать? – мужчина понятливо кивнул. Несмотря на проведённые им опасные и крайне неэтичные, по моему мнению, эксперименты, Морелл остаётся до конца доктором дающий клятву спасать жизни. Мою он спас. И даже сумел своим советом подлатать мою душу. А то, что он нашёл в себе храбрость сохранить мой секрет, возвысило его в моих глазах стократно. Человечество ещё долго просуществует, имея в наличии, таких представителей простой доброты и заботы о ближнем.

Адольф

Стены, уже надоевшего мне до усёра кабинета, начали на меня давить. В поисках Гели, мы потратили уйму ресурсов и времени зря. Трупа было не найти. Не иначе, вода прибрала. И, в глубине души, я даже был рад такому укладу дел. Труп, служил бы доказательством тому, что её больше нет. А так, она навсегда останется живой в моих воспоминаниях. Единственной проблемой, стала её мать. Сестра, буквально обезумела от горя. Хотя их отношения испортились после того, как она вышла второй раз замуж, Гели оставалась её любимой дочерью. Слишком сильно она напоминала ей Лео, её покойного мужа. Гели унаследовала от отца, по мимо глаз, насыщенно зелёного цвета — характер. Та же целеустремлённость, тот же боевой дух, та же любовь рисковать, тот же азарт доходящий до сумасшествия. Именно из-за его взрывного характера, он и погиб, оставив мою сестру расти одной двух малолетних детей. За все прошедшие года, я был их надёжной опорой и зашитой. Я пообещал, что сделаю всё ради их благополучия. Но… мои обещания часто сдувает ветер перемен, обид и ярости. Когда Ангела сообщила мне, что выходить замуж, я обрадовался, пока не встретил её нового муженька. Он не вышел ни внешностью, ни характером. Что она в нём разглядела мне было не понять. Но как-либо помещать свадьбе, я был не в силах, ведь сестра была беременной. Племянницу, я так н не признал. А меня с сестрой, на протяжении многих лет, кроме сухих разговоров по телефону и кратких писем, ничего больше не связывало. Братские узы разладились, пока, несколько месяцев назад, она не вернулась из Австрии в Германию. Что её побудило вернутся в Мюнхен, я не знал, но и разбираться не хотел. На мою голову и так навалилось куча проблем, решить которых я не в силах. Теперь то, Ангела даже видеть меня не хочет, виня меня во всём. В том, что не доглядел, не уберёг… Знала бы она правду, убила бы меня на месте. Чтобы хоть немного оправится от потрясений, и смягчить угрызения совести, я решил перекантоваться на несколько дней в загородную усадьбу. Мне хочется отдалится от всех и от всего. Мне не были рады ни работа, ни встречи, ни осточертелые лица соратников, ни нудные речи Йозефа. Только один человек сумел бы унять мои терзания — Ева. Когда я выговорился перед ней, мне стало легче. Намного легче. Лишь ей одной, я доверил свои тайны. Показал ей свои истинные чувства. Свою слабость, боль, отчаяние, я всё разложил пред ней открыто. Но её холодность, так и не растаяла… Конечно, рассчитывать на тёплые утешение, я не смел, но… С ней явно что-то происходить. Целый месяц, она проходила с пустым взглядом на работу, что было крайне несвойственно для неё. Когда я уже было подумал, что всё наладится, что она сумеет преодолеть прошлое, что попытается меня простить, что-то вновь пошло не по-плану. Но, что меня встревожило ещё больше, это её плохое состояние. Уже несколько дней, Еве не здоровится. Мне, она, конечно, ни слова не сказала, но этого и не нужно было. Бледная как полотно, в мокрой насквозь сорочке и с выступившей на висках испарине, она брела, вчерашней ночью, к общей ванне. Проследив за ней, я заметил то, что заставило мою кровь застыть в жилах от неожиданной догадки. Прижимая руки к низу живота, Ева прислонилась лбом к холодной поверхности ванного кафеля. По её щекам, ручьями текли слёзы. Горькие всхлипы, как острые шипы, пронзили моё сердце, ярко запечатляясь в моей голове. Я застыл на месте не зная, что делать. Как мне ей помочь? А главное, что с ней? Искать ответы, я позорно не стал. Я боялся принять сведения от Бенедикта, что… Что она носила моё дитя. Это невозможно! Такого просто не может быть! В годы войны, для солдат разработали препарат, что должен был лишать их потенции, дабы не происходили изнасилования. Но препарат действовал иначе, нежели рассчитывали. С мужской силой у нас было всё в порядке, но зачать детей мы не были способны. Препарат стал временным стерилизатором и это конечно, шло всем нам на руку. Мне в особенности ведь я не хочу детей. После войны, я скупил все дозы, но они недавно закончились. Доктор Морелл, разработал для меня новый препарат, по его словам, более безопасный. Никто бы не догадался об его неправильности, если я продолжал бы быть осторожным. Ну почему всё плохое происходить со мной?! Чем я так разгневал Творца, что он решил послать мне такие испытания?! Мне страшно представить, что твориться сейчас у Евы в душе. Какую боль она испытывает. Я должен что-то сделать. Как-то облегчить её муки. И для начала, я должен убедить её отправится со мной на природу. Ноющия боль внизу живота, не умолкает уже целую неделю. Кровь остановилась пару дней назад, но тянущая боль так и не ослабевает. Поясница тоже временами ломит, но обезболивающие делают своё дело. Моё паршивое состояние не осталось незамеченным, как бы я не старалась её скрыть. К счастью, никто не задавал лишних вопросов, даже всегда заботящая обо мне Амалия, приняв мой ответ о простом женском недомогании за правду. Предложения Адольфа, поехать с ним за город пришлась как нельзя кстати. Сначала, по честности, я хотела ему отказать, но… Мне нужно было отвести лишние подозрения насчёт моего здоровья, это в первых, а во-вторых, доктор ведь рекомендовал чистый воздух. А где воздух может быть чище всего нежели на окраине леса, в доли от городской суеты? На протяжении всей дороги, мы едва проронили пару слов. Мне всё ещё было неуютно наедине с ним. Меня мучила боль, мучили воспоминания, мучило его присутствие рядом… Мы прибыли в усадьбу вчера, поздним вечером. Этот дом, навевает столько приятных воспоминаний: первый поцелуй, долгие ночи полны страсти, посиделки перед камином, весёлое приготовление ужинов… Почему? Ну почему вместо того чтобы его ненавидеть, я думаю о тех хороших временах? Почему, в воспоминаниях, он улыбается мне сногсшибательной улыбкой, с лукавым блеском в глазах заключая в крепкие объятия? Какие счастливы мы были в прошлом… Какой же этот мир несправедлив! Один момент, одно помутнение рассудка, перевернула нашу жизнь с ног на голову. Стук в дверь, отвлёк меня от созерцания кустарников спелой малины, что колышутся под сильным ветром. Утром, я собрала пару фруктов, вкус которых даже не почувствовала. Постоянная боль не позволяет мне наслаждаться чему-либо. Сольце, заволокли тёмные тучи, делая мой день куда более мрачным. По всей Германии, намечаются бури, будто бы зеркаля моё состояние. - Войди. – прочистив горло промолвила я. Адольф, держа в руках массивный поднос, вошёл в выделенную мне комнату. - Я приготовил для тебя кое-что. – необычайный запах свежеприготовленной еды, защекотал мой нюх. – По рецепту моей бабушки. Она часто мне готовила этот суп в детстве.  – его лицо озарила светлая дымка воспоминаний. Что же, этот особняк не только на меня влияет плодотворно... Он стратегически выбрал место для совместного отдыха. - Спасибо. – принимая поднос из его рук, мы случайно соприкоснулись пальцами. Электрический импульс, прошёлся по мне от места прикосновения до самых пят. Тихо прикрыв за собой дверь, мужчина покинул меня. А я… Я ощутила дикую потребность в нём. Что за бред несёт моё сердце?! Выкинув всё лишние из головы, я принялась за еду. Суп был не просто вкусным, он был восхитительным. Густой и ароматный, с лёгкими нотками тыквы и сладким перцем, я погладила его за несколько минут. А белый хлеб дополнял его идеально. Адольф, умеет хорошо готовить. Да что там… Всё что он делает, делает великолепно. Даже когда причиняет боль, он делает это особенно извращённо.

Адольф

Ночь вступила в свои права, погружая огромный дом в темноту. Лишь вспышки молний и неутомимый рокот грома нарушали так искаемый мной покой. В холодной постели, я вертелся из стороны в сторону не в силах заснуть. С недавних пор, мне ужасно стала не нравится такая погода. В раннем детстве, услышав сильный гром, я сразу же убегал в комнату к матери. Её тепло и нежные слова всегда успокаивали меня. Боязнь давно прошла, и мне даже стали по-душе громовые раскаты, да грозы, но сегодня… Оставаться в одиночестве было неприятно, особенно зная, что за стенкой находится моя любимая. Спит ли она? Или тоже страдает от капризов природы? Как она себя чувствует? Прошла ли её боль? Не выдержав напряжённого ожидания утра, я направился к Еве. Мой путь, озаряли молнии, что мелькали время от времени за окнами. Дверь в её комнату была не запертой, так что я проник в её временную обитель без малейших происшествий. Вот она, моя богиня… Лёжа на боку, Ева мирно спала. Её роскошные волосы беспорядочно разметались на подушке. Пышные ресницы отбрасывали тень на бледные скулы, а губы были слегка приоткрыты от беззвучного дыхания. Полупрозрачная сорочка сползла, оголив острое плечо, на которым тёмным пятном виднелась родинка. Как бы мне хотелось, как раньше, коснутся ею губами, провести дорожку из поцелуев до груди и ниже, к подрагивающему животу, а после, и к самому сокровенному. Сжимая до хруста челюсти, я, тихо вступая по полу, перешёл на другую сторону от спящей Евы. Набравшись смелости, я аккуратно прилёг на кровать рядом с ней. Пододвинувшись как можно ближе, я ощутил её аромат: жасмин, ландыш и мускус. Головокружительная смесь, что травить меня года на пролёт… Моя ладонь, непроизвольно, потянулась к её локонам, пропитанными этим чарующим запахом. Ох… как я скучал по этому. По её запаху, близостью, поцелуям. Я зависим. До безумия зависим ею. Я это понял давно, и с тех пор, ничего не поменялось и поменяться не может. Мой долг состоит в том, чтобы сберечь мою любимую, невзирая на цену. Я сделаю для неё всё, даже пойду в ад и обратно ради неё. Мягкий шёпот Евы, застал меня врасплох, выбивая из меня весь дух: - Обними меня… Кто меня за язык тянул?! Дали бы мне сейчас нож, я бы его отрезала! Но… Невесомые, даже какие-то робкие прикосновения Адольфа, успокоили бурю внутри меня. Сковавший меня холод, медленно, занимал жар. Тот самый, что я испытывала раньше, от любого его взгляда, любого прикосновения… Даже боль перешла на второй план. Мужчина, осторожно провёл горячей ладонью по моим плечам, второй проскользнул по моей талии, останавливаясь на животе. Спиной, я чувствовала насколько близко он лежит ко мне, и почему-то не ощущала отторжения, как раньше. Мне нужна была эта близость, это тепло. Я сама не понимала, как мне нужны были простые объятия. В моей ситуации, лишь они и способны унять мои терзания. Ни лекарства, ни холодные ванны, а простая человеческая нежность. Уняв волнения, я прижалась к Адольфу ближе, сжимая его пальцы на своём животе, позволив ему крепко себя обнять. Он не предпринимал попыток на большее. Ничего не говорил. Лишь его дыхание стало глубже. Томительнее… Возможно ли это? Возможно ли построить на руинах старой любви, новую? Возможно ли полюбить вновь того, кто причинил тебе страшнейшую боль? Можно ли полюбить зверя?