Дожди

Мурад задумчиво вглядывался в адресованное ему письмо, будто ожидая чего-то нового: словно буквы оживут и расскажут ему все секреты того господина, чьей рукой каждый завиток был выведен. И вроде бы приказ султана был предельно ясен шехзаде Баязиду — тот всё пытался выпросить отсрочку ещё на пару недель. Понять его можно: сам бы Мурад не выдержал такой долгой разлуки со своей матушкой, но то другое дело. Негоже ему сравнивать себя со своим венценосным братом-повелителем, то ведь невиданная дерзость. Но старший шехзаде упрямо это игнорирует, посылая второе письмо с мольбами остаться с Гюльбахар-султан наподольше, уповая на привязанность его со своей Валиде.

«Благословенный мой брат-повелитель, султан Мурад!

Моя Валиде усыхает с каждым днём — её болезнь обострилась, когда я сообщил о Вашем отказе. Мне невыносимо видеть её слёзы и печаль. Смилуйся, брат мой, позволь провести всего пару недель с ней рядом. Мы каждый день молимся о благополучии Вашем и Кёсем-султан, да продлит Аллах ваши с ней годы. Не смею больше просить тебя ни о чем, как об этой милости — провести последние дни моей матери рядом с ней. Ежели Вы, мой благочестивый падишах, вновь захотите написать столь жестокое письмо, то подумайте о своей Валиде-султан в тот же момент.

Ваш верный брат, Шехзаде Баязид.»

Он вдумчиво перечитает строки вновь, отдавая страже приказ. — Пусть явиться Гевхерхан-султан!

***

Карета та остановиться ровно напротив дряхлого здания, которое кому-то служило домом. По дороге к нему, Кёсем выудит из Силахтара несколько подробностей за познавательным диалогом, всё же состоявшимся после пары десятков минут тихой поездки. — Тот дом, госпожа, принадлежит одному из бывших чиновников, должно быть знаете… только вот запамятовал, — он не смотрел ей в глаза, да и она тем не занималась. Пусть лес её привлекал едва ли больше, чем собеседник, но взгляд оба приковали к сменяющимся пейзажам. — Реджепа-паши тот невзрачный домик. Там он содержал один важный секрет, что стоил ему своей головы и двух других. «Должно быть издевается так» — в мыслях у османской госпожи. Так же в мыслях слёзы покорной дочери по тому предателю, что осквернил этот свет своими проступками на поводу у неверных. Силахтару ли об этом не знать. Вновь какая-либо игра ей не по душе, на ней спокойствия отнюдь никакого. А у него напротив: легкая полуулыбка, что так приятна младшей дочери по словам докладчиков. — Какой же он важный, дабы я лицезрела его лично. Мурад редко так поступает. — «Возможно, только собственной гордыней он оправдает такой приказ. Помнится, я его отсчитала в день казни Топала за неимением возможности узнать секрет этого иезуитского проходимца. Если это тот секрет и есть, то его язвы я могу предвкушать хоть отсюда», — Не хочу заставать саму себя врасплох. Поведай. — Приказ, султанша, язык мой прочно связан. — ещё одна ухмылка, которой иногда смущает Атике, но на неё она действует отнюдь наоборот. Она высокомерно вскидывает брови и демонстрирует свою, явно брезгливую по отношению к нему самому. «— Поведение истинной Султанши, » — в его голове. Но сравнивать с той девочкой и не думает, сейчас в его голове — оскорбление. — Вы говорили насчет Гевхерхан-султан и её судьбе с моим сыном? — верные ей слуги в покоях повелителя улавливали тот диалог о султанской сестре и, как должно, доставили все слова ей в поразительной точности. Кажется, с неделю назад, при последней их посиделке. Он нескрываемо удивиться столь резкой смене темы, но отрицать не станет. Мустафа, как самый преданный из всех слуг, может только советовать своему падишаху, но то делает часто — с этих пор он был бы осторожнее. Был бы. Кёсем-султан, не скрывая своей неприязни, тихо опишет его смерть, если тот ещё раз посмеет заикнуться про одну из её драгоценных дочерей и не забудет упомянуть про особую привязанность к нему младшей. — Вы верно сказали, что Атике-султан часто приходит ко мне, но забываете как она тут уже уходит. Я не держу её и не зову, султанша. Ваши обвинения беспочвенны, и я, даже, несколько обижен. — до его обид дела нет, только до чести династии, которую он так осквернить не посмеет, покуда она жива. Тогда их интересный, но душащий разговор сам по себе прекратился. Через полчаса скитаний по тишине лесной обители, как и было сказано, карета остановиться. Он выйдет, подав ей руку, но та не примет её, смело шагая в сторону дома. На своё неумеренное волнение, лошадей и солдатов сына не обнаружит, но продолжит недолгий путь. Мустафа будет плестись сзади, подговаривая так не спешить и идти поосторожнее, будто она послушается одному его предупреждению. Кетхюда обгонит вверенную себе султаншу и откроет плотную дверцу, впуская в помещение первой. Кёсем, приподнимая юбки алого платья, минует ступени и услышит, как дверь за ней закрылась. — Где султан? — мужчина ей не ответит, а смотрит так любопытно, что становиться невозможно так стоять. Осмотрится — и опять ничего. Предательски тихо. Ничего не слышно, кроме её собственного дыхания. — Его ведь здесь нет. Здесь никого нет. — Есть, — все же ответит, но не сдвинется. — мы есть. А кучера нет, госпожа.

— «То, что нельзя изменить.»

***

Подняли на уши корпус янычар, аги которых были безоговорочно преданны пропавшей валиде-султан, что отзывалось ревностью в сердце султана. Он приказал проверить каждый дом, каждую улицу. Все корабли на пристани тщательно досматривались, расспрашивали всех кто был на улицах. Собственных братьев он смог угомонить только своим гневом, дабы они не смели высовываться из дворца. Волнение заполонило город и дворец, в его совете паши (большинство преданных Кёсем-султан) предлагали свою помощь и посылали множество своих слуг падишаху, дабы те помогали искать. Многие чиновники сами руководили отрядами янычар и им подобных на рассматриваемых улицах. В фонде был не меньший переполох: именно там и был султан Мурад, ведущий разговор с кирой своей Валиде. Должно мне признать, что то был скорее нервный допрос, но успех он никак не сулил. Эстер клялась, что ничего не видела, как и прислужницы, которые были тогда рядом. Только одна из них поведала то, что Мурад и так знал, со слов Хаджи-аги. Волнение и страх — эти чувства, не иначе, заполонили его голову, а последнее рождало столь ужасный домысел. Он не хотел терять ни надежды, ни стойкости — сейчас они желанны, и падишах не желал с ними расставаться. Наконец отпускает и без того несчастную киру, наблюдая ещё с пару минут за играющими детьми, не знающими почему их родители так грустны и обеспокоены. Вдруг к нему подходит один из старых добрых друзей Кёсем-султан, помогающий ей в делах государственных и благотворительных — Марашлы Халиль-паша. Он спешно поклонился и замученный излишней отдышкой, выговорил о какой-то женщине, видевшей карету валиде-султан по направлению к выходу из Стамбула. Мурада будто окатило, глаза голубизны округлились и он мигом отдал нужные распоряжения. Ничем не приметная хатун, внешность обычной турчанки — смуглая кожа от палящего сверху солнца говорит и о районе города, где находиться её дом. Те его поданные, что живут на той стороне всегда похожи меж собой открытостью нарядов или тонкостью ткани одежд, да мозолями обветренных рук мужских и женских. У неё все было так. Имени он не спрашивал, она сама назвала, да только султан не запомнил. Рассказала та точно так же, как и янычарам, пришедших по её с мужем душу; мол, сын у нее живет далеко, а работает ещё далече и уезжает надолго, но душа у нее больная за невестку да маленьких внуков, оставшихся одних на столь очередной продолжительный срок, вот и ходит туда к ним. Живут они практически на окраине — берегут каждый акче, и шедшая к ним она увидела богато украшенную господскую карету, в какой самой Кёсем-султан впору разъезжать. Но никакой стражи не было рядом с ней, а догадалась что госпожа это по цвету платка, что рассмотрела через прорези окошка. Когда обратно возвратилась в свой дом — все и рассказала бывшим там янычарам, осматривающих их комнаты. Халиль-паша её ещё раз поблагодарил и обещался выделить из своих средств денег для сына, но та все отпиралась, высказывая султану Мураду уважение и пожелала чтобы собственные слова были помощью ему, а не ложным следом. Падишах, в сопровождении паши, ещё пару государственных деятелей особо высказывающих опасение за него, и десятком янычар выдвинулись в путь по указанию помощницы. Кони их будут быстры и резвы, наездники бдительны и насторожены, а жители будут закрываться в своих домах и молиться за султанскую семью и благодетельницу, никому не отказывающей до сегодняшнего дня в своей доброте и милости.

***

— Ни следа, Ага, ни следа… — задумчиво бормотал янычар, после опроса всех посланных им парней на исследование этого места. — Не испарились же они, в самом-то деле? — обманчиво загадочно спросил он у командующего, когда увидел, что тот совсем плавает в своих раздумьях и не реагирует которых раз. — Не стой на месте, помоги тем янычарам! — раздражение Кеманкеша было очевидно всем, ибо султан спросит не с простых вчерашних мальчишек-воинов, а именно с него, как с главного командующего полком, но дело было не совсем в этом. Он чувствовал неладное, чувствовал что султанша в беде, как и её горе-охранник. С самого начала, ещё с пару недель назад он пытался отговорить султана Мурада от такой глупой затеи — Силахтар сам потеряется да нарвётся на кого-нибудь быстрее, чем уследит за столь хитрой и прыткой госпожой-валиде. Но что стоит попытаться отговорить от любой из его затей: падишах поспешит напомнить кто он такой и сделает все напротив, и то известно каждому, даже его семье. Излишне дополнять тем, что Кеманкеш сам хотел стать кетхюдой валиде-султан. Пару месяцев назад он докладывал о делах той султанши издалека, ещё до скоропостижной потерей этой женщины регентства. По рассказам и слухам она всегда разная, но её величие, ум и дальновидность все признают — и враги, и друзья. Каждый раз затмевая собой солнце она предстаёт перед всеми будто равной, потому простой люд так влюблён в её образ — ангел, что прячет крылья за дорого расшитыми одеяниями, а нимб за величественными хотозами. Можно долго рассуждать о её грации и хитростью заполучаемое уважение и любовь всех, кого она удостоит взглядом или даже, милостивый Аллах, добрым словом, но вот беда — тот ангел, чей лик, сокрытый под разноцветными платками по рассказам слуг и сказаний иноверцев — словно само олицетворение луны, исчез. Будто, как выразился его товарищ — испарилась, вместе с закадычным другом их падишаха. Глупо скрывать тот интерес к обладательнице невысокого стана, но он лишь граничит с этим неправдоподобным и скорее подхалимским слухом о её красоте. «— И действительно ли так уж хорош её лик, что покойный султан возжелал видеть подле себя постоянно?» — Ежели не найду обладательницу, то сам у него спрошу, — и он мчится в сторону к повелителю и знатному паше, которые защебечут ему занимательную песню, где же искать ныне потерянную Кёсем-султан. А та, безусловно, обладающая подобной живописной красой женщина, будет в мольбах пытаться найти выход из того ада, куда привела её беспрекословная преданность султанскому слову.

***

— Яд! — думалось, когда он стоя напротив и облокотившись на плотный косяк рядом с дверью, упрашивал её наконец перестать упрямиться и поесть. — Не стоите вы моих просьб, госпожа, — все хитро улыбался краюшками губ, да обманчиво спокойным (будто даже не раздражённым ею) голосом насмехался. — Особенно теперь не стоите. Однако проку ни вам, ни мне не будет, если начнётся припадок от болезни, сковавшей вас. — Паршивый, никчёмный предатель, — хотоз с головы был давно стянут, и не сказать, что добровольно; платье оборвалось в нескольких местах, да окончательно запачкалось в грязи и пыли этой недостойной её присутствия хижины. Ту историю о Топале и его «секрете» она отбросила сразу как очередную песнь пересмешника, когда его руки умышлено грубо и совершенно бесцеремонно схватили её за плечи и попытались подвести к лестнице на второй этаж, до этого рассматриваемой Кёсем. — Я лично буду созерцать твою казнь, и поверь, перед ней я заставлю тебя съесть несколько порций такой отравы, что ты мне приносишь! — Шах засмеёт меня, если вы иссохните от голода или очередного приступа: не прекратите детского упрямства и я сам запихну всю еду в вас! — подобные угрозы с обеих сторон не столь новые, но всё приходят к одному итогу: он, весь в уже нескрываемом раздражении и опасении за пленницу уходит, оставляя пищу, она же берет железную тарелку с вкраплениями из непонятной и отвратной дряни и наконец швыряет её в стену. Он, раззадорившись и проговаривая про себя, словно молитву: — Он не спросит за качество заложника, только за жизнь… Ворвётся к ней и, даже ожидаемо, запрет за собой дверь на ключ. Но что стало неожиданностью так это его взгляд — ранее нарочно смехотворный и высокомерный, станет чем-то озлобленным — и то если не испугает бесстрашную Кёсем-султан, то заставит насторожиться перед одним из самых страшных кошмаров. Она от такой резкости задышит чаще, может даже заставит содрогнуться перед тем, как он одним движением перекрывает ей кислород. Вдавливая в стену, Мустафа будет как никогда заинтересован в происходящем (пусть и не сказать, что горд собой): хватающаяся за остатки воздуха, она будет пытаться что-то сказать или даже опять начинать грызться, только вот выходит всё равно безысходный, обезоруженный хрип. Своими небольшими ладонями она будет пытаться прекратить эту пытку, оцарапать его неподвижную руку в этой неравной борьбе, да только ничего не выйдет: пара маленьких алеющих ранок — на более и расчитывать не стоило. Власть всегда опьяняет, ей ли не знать: будь то титул, имение богатств или жизнь человека. Именно так и можно было растолковать его неожиданные порывы жестокости. Не то чтобы он ими упивался, но будто в своей голове у него ещё оставались моральные принципы, которым он следует (пусть с небольшими исключениям). Может, так и есть действительно, вот каждый человек устанавливает их себе сам — сам и решает, что для него хорошо, а что для других плохо. Однако с чувством собственного превосходства никогда не мог бороться — и уже можно трактовать все его действия иначе. Он опомниться, когда валиде уже перестанет сопротивляться и мигом отпустит несчастную, ругая себя за невнимательность. Та, почувствовав долгожданное отсутсвие его руки, будет думать лишь о воздухе, так холодно и болезненно отдающем в её разгоряченном теле. Легкие, обжигаемые даже прохладным осеннем воздухом, скоро прийдут в норму. Только вот Силахтар все стоит над ней и притворно ждёт… запоминает все, от её испуганной гримасы до дрожащих ладоней, которыми она уже инстинктивно хватается за горло, сглаживая. — Мы вместе отправимся в твой самый истинный ад, где ты будешь самой желанной гостьей самого шайтана, а я преданным услужником, — «всем так думается, пусть и ей…» — Всё пребывание там, я буду играть с твоей никчемной, но всем так уж остро нужной жизнью, и не угадаешь, когда смерть по-настоящему прийдет за тобой, султанша. При угрозах всё не оставляет её титул — его не отнять даже ему. В этот раз Кёсем и половины могла не понять, но если расслышала, то конечно, примет за издевку, каких с лихвой. Закат, видевший и слышавший всё до последнего «султанша», минует их, даруя место темноте. Темнота будет сгущаться, давая свободе факелам в руках верных поданных.

— «То, к чему всё шло.»

Тени возрастут и Аллах смилуется над своей, даруя ему верный путь.

— «То, что после неё останется.»