Дожди

Молодая и прекрасная сестра как всегда приятна своим тихим голосом и почтительна с неизменным уважением в глазах. Её глаза — это глаза их общей матери — это его глаза. Только они унаследовали эту черту, пусть иногда очи и принимают отцовскую игривую зелень. Явилась она сразу же, не смея пренебречь приказом своего брата-повелителя: — Я благодарна вам за эту почтенную, но опасную затею — сметь что-то советовать падишаху. — увлажнённые губы показывают улыбку, но юркие глаза внимательно следят за господином, улавливая каждое изменение во взгляде. — Я могу лишь сказать что видела… Баязид, сколько себя помню, был горд и постоянно равнялся на вас. Вы столь же умны как и наблюдательны: он бесконечно предан османскому государству. Не думаю, что что-то в этом мире может заставить его предать собственную кровь и происхождение. Мурад сдерживает порыв усмехнуться: всё сказанное было действительно правдиво. Однако, Гевхерхан намеренно не озвучила — он верен не ему, а государству, собственной крови и происхождению. Только тому, чем он действительно гордиться. Он верен лишь собственной династии, ибо излишне горд, но Баязид сам её представитель. Валиде была против его встречи с родной матерью, но султан позволил. А шехзаде посмел ослушаться и пренебречь его приказом. Кто знает, что Гюльбахар внедрила ему в голову, или же его гордыня заполонила мысли ещё давно? Быть может, он втайне молиться за его скорую смерть, а не благословляет на долгую жизнь? Гевхерхан будто уловила эту мысль, но быстро отмахнула от себя подобное, ведь Баязид не мог так низко пасть. Не мог — он преданный, честный шехзаде… но не ошибается ли она?.. Аллах, не её ведь это ума дело! — Спасибо. Это всё, более я тебя не держу. — вдруг что-то вновь промелькнуло в её глазах, заставляя падишаха не отводить взгляд от сестры и покорно ждать чего-то. Губы её приоткрылись, но дерзкие слова застряли в горле. Не гоже ей давать падишаху советы. Какая дерзость, молчи! Надо бы быстрее уйти отсюда и бежать в свои покои, где хозяйствует один Селим. Можно навестить других братьев или Атике, лишь бы суметь сбежать из султанских покоев, успеть скрыться от этого сомнения и его взгляда. Баязид не заслужил этих слов, так несправедливо крутящихся лодосом в её глупой голове, ежели он узнает — не простит никогда! Но Мурад ждёт её. Нельзя заставлять его нервничать или начать сомневаться ещё и в ней. Стоило бы сходить к Валиде, определённо… уж она-то точно знает, что произошло, почему султан вдруг спросил про брата. Нет, нельзя. Тогда матушка узнает о её словах брату-повелителю, а ей меньше всего хочется, чтобы их короткий, но емкий диалог услышал кто-либо ещё. — Прошу прощения, Повелитель. Хорошего вам дня! — вновь натянутая улыбка, чересчур спешный стук и она убегает от его пытливости.

***

— Можем ли мы пойти на это, сынок? — женщина задышала учащенней от излишнего волнения за единственного отпрыска. Вложила его руку в свою, на что получила резкий, уставший от безустанных матушкиных волнений ответ Баязида. В покоях кроме верного Зейнеля, был Синан. С тех пор как она чудом и собственной хитростью сумела выпросить у тогда еще регента — Кёсем-султан и её маленького сына-повелителя должность наместника Амасьи для него — он всегда волновался о главном шехзаде и всячески помогал его матери. Её отослали сразу же, через пару месяцев, но первый и самый преданный друг все еще с ней. Роскоши в этом дворце совсем не было, однако он часто преподносил ей подарки, купленные на собственное жалованье, но самыми лучшими сюрпризами были утешительные вести о её драгоценном сыне. — Госпожа моя, вы напрасно себя терзаете, мы… — Гюльбахар прервала речь главного союзника. — Это мы напрасно верим в то, что Кёсем и Мурад закрыли на нас глаза и не приставили шпионов, Синан! — она сорвалась на крик, только и вспоминая гнев Кёсем-султан, когда она узнала о покушении на власть нынешнего мальчишки-султана. Были нескончаемые угрозы, крики и условия, но своих немногочисленных подельников молодая султанша не сдала. За неимением существенных доказательств её вины и под зоркий глаз Шейх-уль-ислама, не давшего валиде-султан фетву на её казнь, Кёсем скрепя зубами отпустила её в этот санджак, но то — дело прошлого. — Как только ты высунешься из дворца к границам государства она обо всем узнает! Я не смогу вынести твоей смерти, Баязид, я не переживу! Прошу тебя, умоляю — не спеши! — Я не желаю слышать более ваших глупых страхов, Валиде. Мне пора. — Шехзаде быстро поцеловал руку матери, увенчанной скромными перстнями, и вместе с санджак беем поспешил удалиться. Султанша же в отчаянье присела на край кровати, увенчанной песчаным балдахинном, и прикрыла лицо руками. Её мольбы были только об одном. — Аллах, не оставь меня и моего сына-шехзаде! — шёпот Гюльбахар был словно ветер. — Не дай нам проститься сейчас навсегда, о Аллах! Баязид в то время быстро переговаривался с беем, ведь кое-что от матери он скрывал. — Шехзаде, лишь вы не поддавайтесь панике. Мои люди давно в столице пустили этому слуху корень. Машаллах, он прорастет быстро! — Синан мельком улыбнулся. — Шах так же вас всецело поддержит, однако его условие с отдачей восточных провинций им, по завершению этого восстания. Так же, в их планы входит сохранение за собой Багдада и всех доходов. Они значительно ослабили губернаторов и по вашему приказу, готовы окончательно взять Тебриз. — Нельзя, только не сейчас. Так мы только привлечём внимание моего брата-повелителя. Пусть ждут. Ждут и верят в мое отчаяние, раз уж я обещаюсь отдать им в распоряжение столько земель и доходов, Синан-бей! — быстрый шаг и они спускаются с высокой лестницы.

***

В сон султанша так и не осмелилась обратиться, оттого глаза так и норовили закрыться в красочных сновидениях. Красочных от излишнего контраста, что она сейчас имеет. Силахтар больше к ней не приходил, но шаги раздаются затейливым деревянным скрипом внизу. Не то что бы она уже не надеялась на побег — никто и никогда не сможет уничтожить в ней надежду, ибо ей есть куда и для чего бежать. Но угасала она стремительно. Щеки обжигает холод, тело пробивает озноб и найденное тонкое одеяло не спасает. Кажется, слёзы в её глазах застыли сверкающими льдинками на ресницах — и она сдаётся под их натиском, закрывает. Однако обещанного сна всё нет, а тревожность в груди, оплетённой тяжелейшими цепями неизвестности, возрастает. Животный страх за свою жизнь уступает мыслям о драгоценных детях. Вспоминает вспыльчивость старшего сына, и тут же грустнеет за его редкой нежностью; ее прекрасные дочери-султанши, одна прекраснее другой: должно быть, Атике все ещё ищет утешения от скорой женитьбы в объятьях сестры или брата-близнеца; вновь разнообразные размышления Касыма и скромность, покорность начитанного Ибрагима. Руки, что прежде покоились на шее, в один миг оказались на голове. В пальцы госпожа запустила растрёпанные пряди от причёски, но так же быстро она отдёрнула их обратно. Поднявшись с пыльного пола, Кёсем подлетела к двери. Громкие стуки и угрозы вновь и вновь разбивали невыносимую тишину. Отчаянье душило не только её, в этом она не была одинока. Внизу, её ныне заклятый враг иссушивал сам себя, корил за все грехи совершенные им же, однако понимал свою безысходность: пути назад более нет. Он выбрал свой ад и должен верно следовать к истоку, иначе все его жертвы были напрасны. Путь останется единым. Ибо выбор его отныне ничего не значит, мысли иступились от собственных совершений, даже за половину которых, названный былой друг и повелитель сам уничтожит его. Потому он убежит. Сбежит вместе с сокровищем, с самым необходимым и сокровенным, что было у султана Мурада. То его плата за то, чтобы стать великим падишахом, который ни за что кроме веры Всемогущему Аллаху не будет держаться. Та жестокость и преступление проявляется ко всем его рабам — у них отнимают самое дорогое, их семью и былое спокойствие. Только после этого они перерождаются из горестного, наполненного слезами пепла прошлой жизни в новую, наполненную интригами и борьбой за власть и могущество. Они либо побеждают, либо погибают от более сильного и выносливого противника. Но если человек не будет держаться за понятие семьи или любви, за болезненную слабость, то врагам не суметь сломать его. Матушка — его слабость. Только осознание сподвигло его на названное предательство — он только наставил своего господина, дал ему свой последний урок как наставник и попрощался как давний друг. — Прощай, маленький султан Мурад, — по его щеке скатилась слеза, но тот не спешил её убирать. Она неприятно холодила кожу, в горле болезненно пересохло. На небогатом столе лишь кувшин с вином, но отпита едва ли четверть содержимого. Всё вспоминает маленького султана и их ночные посиделки у двух чудливых братьев-изобретателей, а иногда и в самих султанских покоях под аккомпанемент талантливых музыкантов или гурий-танцовщиц, отобранных хранителем покоев. Сердце болело за него, но разум всё твердил: «он справиться, он силён», но оставлять его было тяжко. Он стал… будто стал… может, как сын. Мурад, он… — Слабость! — шикнул он сам себе и громко стукнул по столу ладонью. Его названной гостье и пленнице могло показаться, что этот звук был для её усмирения, но даже сейчас Силахтар не желал превышать свои полномочия. В нем боролись множество чувств, противоречий, однако Кёсем-султан в них была лишь разменной монетой в путь взросления ее сына-падишаха, пусть покрытая золотом вдоль и поперёк. Её значимость, он, как бы забавно не звучало, почитал и не имел бы он права доставлять ей боль из одного садистского удовольствия (если бы удовлетворение этого чувства было у него в потребности) или зависти к её невероятному успеху с простой гаремной ячейки. Так и пошли у него в голове мысли и всякие суждения о запертой султанше, что тревожила его покой более изощренными угрозами, так и не перейдя ни разу на просьбы или, Аллах упаси, мольбы. — Она валиде-султан, — думалось ему, — не пристало ей бросаться под ноги и вести себя послушницей, лишь бы была призрачная надежда на спасение. И то было верным. Но и её угрозы, имевшие начало, были ознаменованы концом. Концом, в котором он внял получасовым крикам и шуму наверху и принял решение подняться наверх. Однако, стоило подняться из-за стола, Мустафа услышал внезапную тишину. То его и успокоило, и заинтересовало, и даже испугало. Как бы то ни было, он таки оказался напротив той самой двери. Ключ пару раз провернулся в скважине, дав ему право осмотреть её силуэт, находившейся в беспамятстве. Он устрашился. То ведь было совсем некстати, не по плану, она не должна погибнуть здесь. Только не здесь. Он присел рядом, пытаясь аккуратно растормошить и окликая венценосным титулом, но это было бесполезно. Тогда Силахтар поднял её на руки, опуская рядом со стеной, давая Кёсем облокотиться. Совсем невесомо огладил скулы, такую же прекрасную её черту, как и ранее неведомое спокойствие. Даже умиротворение от бесконечной трясучки за свою жизнь и дальнейшую судьбу османского государства. И детей, конечно же. Он осмелился провести более осязаемо и едва похлопал по щеке. Подумал, что неплохо дать ей воды, может это поможет. Пока он размышлял, как бы ей подать стакан и помочь принять воду, та жидкость неожиданно ударила ему в лицо, вместе с небогатой посудиной. Резко подорвавшись, султанша уже была у лестницы, как её настигла темнота в глазах и уже настоящая потеря сознания от столь резких движений. От падения её спас очнувшийся ага, схвативший госпожу в свои тиски и ведя обратно. У неё не хватило силы и реакции воспротивиться. — Играть со мной вздумала? — руки он завёл по две стороны, а сам не сдержал гнева. Чего греха таить — он успел испереживаться, что всё закончиться и впрямь в этой нелепой хижине. Сыграла она и впрямь бесподобно, возможно ей и не впервой изображать подобное?.. — Пусти меня! Не смей! — она львица, а совсем не овечка которую можно запугать. Истинно так. Но от крика валиде вся сжалась, за что отсчитала себя. Нельзя показывать слабости перед простым гневом. Следы на шее, потерявшие былую черноту, неприятно заныли. За перепалкой они не заметили движения в помещении. Однако, то было зря.

***

— И где же, Халиль-паша, где? — недоверчиво приговаривал Кеманкеш, следя за озирающимся мужчиной. — Ты заставляешь нашего повелителя блуждать здесь битый час, ничего не имея за спиной, помимо слов какой-то хатун. Он был прерван на последнем слове поданным янычаром, выехавшем с правой стороны настоящих зарослей. — Повелитель, я отыскал, — Мурад выехал к нему на своём чёрном жеребце, и тот продолжил. — отыскал карету. Перевёрнутую всю, будто золотую. Ни лошадей, ни кучера, но должно быть это карета валиде-султан! Он привёл их на место находки и действительно все было как он описал: ни одного человека — живого или мертвого, только пустая опрокинутая карета. Кто знает, как далеко её откатили от места нахождения матушки или же не стали прятать и она совсем близко? Впрочем, выбора у них не было, и так блуждали по этим лесам больше суток. Вновь множество воинов-янычар разделились и принялись искать хоть что-нибудь, связанное с пропавшей госпожой — может из преданности династии, может из надежды вознаграждения. Кому известно, кроме Всемогущего Аллаха, сколько бы они ещё блуждали, если бы падишаха вдруг не загнало на определенный, характерный для кареты след. Запутанный, обрывавшийся постоянно, бесконечно долгий, однако познавательный. Они наткнулись на двухэтажное здание, столь дряхлое и неприметное на вид, что даже для ночлега пару путникам вряд ли сгодилась бы. — То ли это, что мы так упорно ищем, мой султан? — «Мы ищем твою госпожу, старый ты дуралей, а не заброшенную хижину, которых здесь не меньше сотни!» — Дай Аллах, паша! — тихие распоряжения на счёт безопасности и осторожности для своих поданных и он, после двух янычар впереди, следует туда, молясь о скорейшем прекращении этого ада. Неохотно заскрипев на паре лестниц, они вошли внутрь. Бедно обставленное, однако жилое помещение — на деревянном столе, даже не совсем обработанным, он увидел кувшин и стакан с недопитым вином. Совсем свежим. Приставив палец к губам, заставил их прислушаться к внезапно раздавшимся крикам наверху. До боли ужасное осознание предательства, в которое он так не желал верить, однако голос тот принадлежал хранителю покоев. А позже, не менее грозный женский, его матери Кёсем-султан. Он тотчас, нескрываемо более поднялся наверх к даже незапертой двери. Полностью отворив её, он увидел как валиде, измученная подобным содержанием и отношением, пыталась вырваться из цепких лап Силахтара Мустафы, пока тот напрасно желал усмирить её и жалел о том, что не дал себе насладиться тобой тишиной её мнимого обморока. — Мурад! — раздался облегчённый женский возглас, однако сам бывший друг, стоя спиной, даже не видя его услыхал гневную тираду от султана, которого он так бессовестно обрёк на сиротство. — Как ты посмел, подлый пёс! Нечестивец! Я ведь тебе верил, слышишь? Я доверял тебе, подлый змей! — удар за ударом отрезвлял, но Мурада это только разгорячило. Оскорбление за оскорблением, однако доконать его окончательным ударом помешал вовремя подоспевший Халиль. — Повелитель, он того не стоит! В моих темницах он всё расскажет, не троньте его, молю вас! — паша срывается на крик, полный снисходительной просьбы, пытаясь вместе с другими верными ему янычарами буквально вырвать Силахтара из объятий беснующейся смерти в венценосном человеческом обличии. Преступник, и без того не сопротивлявшийся, побрел к выходу из дома при помощи и надзоре верных воинов. Лицо ему запекала кровь, а взгляд невыносимо затуманился. Однако даже сейчас, напоследок, смог разглядеть взволнованную фигуру Кеманкеш-аги. Тот, обогнув его, побрел к повелителю и его валиде-султан, прибывавшую в шоке и крепчайших объятьях. Он не пытался уловить тех слов, произнесённых от эйфории счастья, однако подал тихий приказ своему главному помощнику, Хасан-чавушу. Чавуш оседлал своего коня и вместе с парой тройкой янычар направился во дворец Топкапы, дабы оповестить всех благой вестью и проконтролировать прибытие кареты для валиде их султана. Однако далее, внимание Мустафы было приковано к интересовавшему его вопросу, который задал сам себе сутки назад. — И впрямь очень красива. Но та ли это ангельская красота? — едва заметно нахмурился, всё ещё рассматривая сцену воссоединения матери и сына, которые даже в момент такой счастливый момент побыть наедине. Валиде-султан жива и здорова — пусть же видят все! — Не вижу в ней смиренности и невинности, присуще им. Её лик неправильно воспевают и дают ложные надежды беднякам, засыпающим с именем этой женщины на устах. Она, являясь гречанкой во всем, кроме религии и устоев, сравнима лишь с их греческими богинями. Их она напоминает во всем: в изяществе красоты и редкого ума; неисчерпаема в коварстве и в очаровании. — он безустанно дарует ей новые сравнения и даже припоминает схожесть с античными гуриями, но будет остановлен в своих начинаниях приказом её могущественного сына, уставшего от зорких глаз, осматривавших его гарем. Все те немногочисленные счастливцы склонив головы, быстро покинут государственных управленцев, Кеманкеш-ага и Халиль-паша в том же числе. В то время как Кеманкеш впервые видит притягательность её лица и обременяет себя долгими думами на этот счёт, то Халиль-паша, совершенно не пристыжено, размышляет о кошмаре её недолгого плена и об крайне истощённом виде: круги под светлыми и обычно искрящими добродетелью глазами, высохшие и плотно сжатые губы, потерявшие былой яркий цвет и все более осунувшиеся скулы. Её и без того бледная, тщательно оберегаемая от яркого солнца и загара кожа стала напоминать уже не чудный дорогой фарфор, а кожу мертвеца. И, кажется, он даже понял скорый гнев падишаха на присутствие чужих мужчин в комнате. Помимо того, что те бессовестно оглядывают нечто запрещённое, красу двух султанских гаремов, то и наблюдают не былую красавицу-гречанку, а её истощённую тень. — Нельзя ей в неволю, — пришёл к выводу Марашлы, — совсем бедная иссохнет. Однако самого султана если и волновал её внешний вид, то не в самую первую очередь. Она жива. Жива, и кажется невредима, — Аллах её помиловал! Когда они остаются наедине, он бегло целует её хрупкие руки, но не спешит отпускать, а всё держит в своих. Они совсем мерзлые и излишне бледные. Глаза её, все такие же прекрасные и источающие бесконечную любовь и благодарность, цепляются скорее за его вид. — Мурад, разве так можно? Совсем извёл себя… — шёпот, выражающий переживание и печально упрекающий, который должен услышать только он. Никто не должен знать о её переживаниях за детей, особенно за родного сына-султана, пусть даже и в такой кошмарной обстановке. Сам же он чуть заметно усмехается её словам, и на его усмотрение, совсем не подходящим. Падишах ласково выпускает её ладони и невесомо проходиться снизу вверх до плечей, аккуратно прижимая к себе вновь. Эти объятья не были такими сильными, как пару мгновений назад, и состояли они не из сплошной радости и теней нескончаемых переживаний. Эти объятья не были такими скоротечными, как в детстве, когда она оставляла его одного в тёмной ночи. Они были другими. Кёсем была готова убить за него, и он всегда это знал. Теперь и она должна знать, на что способен Мурад ради неё. Теперь она узнала. Ради того, чтобы так тихо и редко вдыхать её аромат и прятать от всего злого мира в своих щепетильных, чувственных объятьях. Ради того, чтобы смущаться от каждого короткого взгляда любимой валиде и страха сделать лишнее движение. Страха оттолкнуть её и вернуться в несправедливую реальность из райских садов.

***

Ветер бродил по покоям шехзаде и, ограниченый стенами с орнаментом, да полом, поверх которого персидские ковры, может даже служил ему вдохновением для письма старшему брату. Ибрагим выводил строчки письма аккуратно, как бей, некогда обучавший его грамоте, тщательно обдумывая и отбирая каждое слово. Брови были сведены, делая из него донельзя серьезного и сосредоточенного, а губы становились очень сухими, что улыбнись он резко — они потрескаются ещё сильнее. За этим наблюдал облокотившейся на тахту Касым, который был напротив, очень даже несерьёзен в намерениях своего братца Ибрагима, однако мешать ему не стал. По его мнению, Баязиду сейчас далеко не до взволнованного письма младшего брата, его переживаний и надежд, — как это и было всегда. Свою неприязнь Касым никогда не скрывал, может только перед братом-повелителем или валиде, которой дай только повод рассказать о тех ужасах времени братоубийства. Мурад запер их здесь, в своих покоях, наказав никому не высовываться, пока их драгоценная валиде не будет найдена. Конечно же, шехзаде переживали оба. Мысли были одна безумнее и кошмарнее другой, но паника не помощник, да и кто посмеет ослушаться такого жестокого и злого султана, которому и без их выходок переживаний достаточно? Пусть гаремные женщины своими сплетнями давно обрекли их на сиротство, Кёсем-султан обязательно найдётся — он это знал, он молился Аллаху всё это время, он успокаивал Ибрагима и внушал ему уверенность в действиях падишаха по поискам их матери. Письмо Баязиду в Амасью стало вынужденным, скорее чтобы отвлечься. — Как жаль, что наш милый брат Баязид не удостоил нас своим очерком, — с напускной грустью обмолвился Касым. — Должно быть, дел у него слишком много, раз только брату-повелителю нашёл время отписаться… Ибрагим остановился и ещё больше нахмурился. Он любил всех своих братьев, может только побаиваясь гнева Мурада. Совсем немного, ведь он никогда не причинит никому из них зла… он так обещал, пропавшая валиде так обещала. И когда она прибудет во дворец, может чуть позже неё Баязид, тогда Ибрагим почувствует спокойствие за своих любимых? Виноватая ухмылка Касыма выводила из себя, но младший не повелся на очевидную провокацию и продолжил, тихо ответив: — Должно быть. Не сказать, что шехзаде до конца потерял веру в «долго и счастливо», ведь каждый день он встречал живой, не опечаленный потерей близкого человека и засыпал не в страхе за свою жизнь. Только за если последние дни он несчетное количество просил у Всевышнего оставить валиде с ним и не забирать в райские сады. Не время ведь, не сейчас. Паника то и дело нападала с новой силой, но до болезненных судорог или сильных истерик более не доходило: по приказу не отходящего от него ни на шаг Касыма, или, может ещё Атике, ему сразу же приносили травяной отвар. Он помогал успокоиться и заснуть под какую-нибудь сказку, будто он дитя. — Валиде, валиде моя, разве я такой маленький? — слегка отбиваясь от тёплых и нежных рук матери, промолвил озадаченный Ибрагим. Он только-только принял смесь трав, по приказу матушки. Она все же огладила его горячий лобик и провела по темным завиткам его волос. — Только маленьким читают сказки, дабы их быстрее клонило в сон… я вырос, не нужно! — Ты не маленький, Ибрагим, однако тебе это помогает, — Кёсем взяла его руки в свои и пару раз чмокнула небольшие пальчики младшего сына, гадая, кто вбил это в голову юного шехзаде. — В этом нет постыдного, сынок, раз я сама принимаюсь читать тебе. Он неуверенно улыбнулся её словам (которые противоречили смешкам Касыма над ним, но имевшие, пожалуй, большее доверие) и мальчика потянуло в сон. — Ты закончил? — вздохнул Касым. — Или задумался? — Почти всё, подожди ещё немного… — он вновь принялся судорожно думать о содержании и правильной концовке послания, подгоняемый уставшим взглядом старшего брата.

***

Когда он свернул законченное письмо, пергамент тут же перехватили ловкие пальцы Касыма. Он взял с него обещание никому не говорить, даже Мураду или Кёсем-султан, и «под честное слово» отпустил брата к верному аге, который дал обещание доставить всё в целости. Ибрагим вымучено улыбнулся, думая, обрадуется ли Баязид такой неожиданности.

«— Должно быть, дел у него слишком много, раз только брату-повелителю нашёл время отписаться…»

Только вышедший из покоев шехзаде сделал пару шагов и обернулся, когда понял, что его провожают взглядом. Касым ответно улыбнулся чутким изумрудным глазам и поспешил удалиться, свернув за угол. Он не любил Баязида, но любил и был привязан (даже очень) к Ибрагиму, зачастую видевшему в нем только неприятные упрёки и несколько издевательские насмешки. Конечно, сердце Касыма неприятно изнывало от припадков Ибрагима, от его частых болезней, от горести пропажи валиде и страданий по Баязиду. По поводу последнего парень не раз делал замечания, на что младший брат в очередной раз рассказывал о искренней любви и благодетели по отношению к ним. Кёсем внушила братьям любовь и уважение друг к другу, только бы все они остались в живых, но Баязид не их брат. Он чужой, его мать предательница-одалиска, чудом родившая шехзаде. К Гюльбахар-султан их валиде Кёсем-султан относилась с терпением, однако Касым слышал её крики и ярость. Он знал, как она сильно ненавидит её за покушение на трон султана, и верный любящий сын разделял это чувство. — Так будет лучше, милый брат, так будет лучше… — письмо, которое он нёс к несуществующему аге, было предано огню факела, зажженного на достаточном расстоянии от покоев Ибрагима. Валиде всегда знала, как будет лучше для её любимых. Она поступила бы так же — он был уверен.

***

«Здравствуй, мой уважаемый брат Баязид!

Ты, должно быть, уже слышал о опечалившем всех нас событии, и я уверен, что ты молишься за нашу матушку, как и мы все. Я скучаю, дорогой брат, и считаю дни до твоего возвращения домой. Прошу, пиши мне, хотя бы немного. Желаю здоровья твоей валиде. Брат-повелитель говорит о твоём скором возвращении — это делает мои скверные дни чуть счастливее.

Твой брат, шехзаде Ибрагим»