Шиди нарывается. Снова

Надеяться на благоразумие Лю Цингэ — всё равно что искать духовную ци в огненном море Бездны. Варвар не знает полумер: если ухватился за очередную бредовую идею, то мёртвой хваткой. Ни здравый смысл, ни угрозы, ни даже хмурый взор главы Юэ его не остановят. Вот только на сей раз, похоже, именно Юэ Цинъюань стал идейным вдохновителем, вошь яо ему под ханьфу! Когда я сказал, что Лю Цингэ должен первым проявить добрую волю, я совсем не это имел в виду! Варвар врывается в хижину в своём неповторимом стиле: губы сжаты, глаза горят. С таким лицом обычно идут спасать чью-то жизнь, а не устраивать налёт и… и приглашать сразиться? Как оригинально. Пытаюсь его образумить. Сперва — силой аргументов, щедро приправленных ядом, затем — откровенной руганью. Но дуболом с Байчжаня не знает слов «остановиться» или «отступить». Тем более перед лицом злобного Цинцзинского змея. Приходится с шипением вытолкнуть надоедливого варвара на ближайшую поляну: пусть получит то, зачем пришёл, и убирается. Обнажив Сюя, я принимаю боевую стойку. В тот же миг Чэнлуань вспыхивает серебристой дугой, а Лю Цингэ исчезает, оставляя за собой размытую тень. Хаотичные удары обрушиваются шквалом. Я скольжу по траве, блокирую выпады, едва успевая уходить в сторону. Пальцы на рукояти белеют от напряжения. Сквозь звон мечей варвар рычит: — Заваливаешься на правый бок! Осторожно! Земля вздрагивает, а пальцы немеют, когда клинки снова скрещиваются. В один миг Чэнлуань выбивает из моей руки Сюя, а в другой — мы сталкиваемся плечами и коленями в вихре искр и нас несёт к земле. Удар спиной вышибает из лёгких воздух. Лю Цингэ, опираясь на локти, нависает сверху. Золотистая пыльца с цветов оседает на его пушистых ресницах. Бездна! Резким пинком я пытаюсь сбросить его с себя — безуспешно. Ноздри раздражающе щекочет изнутри, заставляя сдавленно чихнуть. Тут шиди издаёт какой-то странный звук… смешок?.. Да этот чёртов варвар смеётся надо мной! — Ах ты, скотина! — низкий звук переходит в шипение. Духовные энергии сплетаются в яростном вихре, а мир переворачивается. Теперь прижатым к земле оказывается Лю Цингэ. Он напрягается всеми стальными жилами — тут же пресекаю эту попытку вырваться, локтём вжимая его горло в траву. Варвар подо мной хрипло выдыхает, хватает за запястья — пальцы сжимаются мёртвой хваткой. Дёргает вверх, одновременно переворачиваясь на бок. Конечно. Он так просто не сдастся. Получи, наглый упрямец! Стискиваю зубы и ввинчиваю локоть под рёбра шиди. Вздрагивая, тот сдавленно охает. А дальше мыслей не остаётся. Остаются только ощущения. В нос бьёт сладкий запах примятой травы и цветов. Рваные выдохи срываются с губ, переплетаясь. Грудь прижимается к груди, и жар чужого тела обжигает даже сквозь слои ткани. Остаётся лишь один инстинкт. Вырвать победу. Любой ценой. Пыхтя, мы сцепляемся, как двое мальчишек, что не поделили место для подаяний: бесславно, нелепо, пугающе искренне. Очнулся я, лишь когда на языке появилось странное ощущение от солоноватого, упругого… запястья?! Судорожным движением я отрываюсь от груди Лю Цингэ. По спине прокатывается ледяная волна, вымывает из груди жар. Осознание бьёт под дых, как кулак. Это вкус улицы, вкус выживания, который я так старался вытравить. Спрятать за идеальными манерами члена пика учёных и знатоков четырёх искусств. За текучей грацией и словами — острыми, как разящий в сердце клинок. Учился неизменно выводить беседу в нужное русло. Я переделывал, переламывал себя, лишь бы ничего во мне не напоминало о прошлом. О необходимости прятать краденую корку в рукаве, не зная, удастся ли поесть завтра. Казалось, я в этом преуспел… Как я мог… настолько забыться?! Ещё и с Лю-проклятым-Цингэ… — Что такое? — спрашивает этот болван, стискивая меня руками поперёк спины. — Пусти! — голос предательски дрожит. — Юэ Цинъюань говорил, что не стоит прерывать объятия, пока другой человек не почувствует себя лучше, — глухо произносит он, не ослабляя хватки. Выпаливаю, сжимая кулаки: — Я не хочу никаких объятий! Только после этого глупый шиди, наконец, даёт мне ускользнуть. Я отшатываюсь, прижимая ладони к животу. Спокойно. Шаг назад, ещё один. Лю Цингэ остаётся на земле, смотрит на своё запястье с отчётливыми следами зубов, затем — на меня. С выражением, которое мне не нравится. Совсем не нравится. — Ты… — Лю Цингэ запинается на полуслове, что случается с ним нечасто. — Что ты скрываешь? Ты и раньше… И замолкает. Словно пришедшая на ум мысль кажется настолько абсурдной, что даже озвучить её — кощунственно. Он поднимается, мельком отряхивая свои кипенно-белые одежды, кое-где с пятнами зелёного сока. Взгляд невольно скользит к «ожерелью» пятен от зубов на запястье Лю Цингэ — слишком отчётливых, чтобы притвориться, будто ничего не было. Мысли мечутся, как туча ядовитых шершнеос. Жалят изнутри вновь подступающим ужасом — — таким, что становится тяжело вдохнуть. И всё же я не могу перестать просчитывать возможные последствия… Вдруг варвар поймёт… Если, не приведи Небеса, догадается… Нет, не сможет. Не Лю Цингэ, он никогда не… С чего бы? Только взгляд у него сосредоточенный… проницательный. Укус в запале — одно дело, и совсем другое — инстинктивно защищаться таким способом во время боя… Мне нельзя было терять бдительность. Я — владыка Цинцзина и не имею права… Если правда выйдет наружу… «Жалкая крыса среди благородных господ! Пятно на репутации школы, отличающейся честью и безупречной моральной чистотой», — такой слух разнесётся по миру со скоростью чумы. Я… подвожу Цанцюн одним своим существованием… Вот бы исчезнуть. Стереть этот день, этот нелепый бой. Вернуться в бамбуковую хижину, забаррикадироваться и ни о чём не думать. — Ещё раз приблизишься ко мне — и это станет последней твоей ошибкой! — бросаю прямо в лицо Лю Цингэ и, взмахнув рукавом, разворачиваюсь, чтобы уйти. Рукав тут же натягивается, давит на запястье. Тут точно нет сучка, за который ненароком можно зацепиться. Кажется, дуболом с Байчжаня не воспринял мои слова всерьёз. Конечно же. Бросаю взгляд через плечо — и полные ярости слова застревают в горле. Глаза Лю Цингэ закрыты. Брови отчаянно нахмурены, заломлены в скорбном выражении. — Опять возвращаемся к началу? — спрашивает он, морщась. А когда поднимает взгляд, его выражение меняется, становится неожиданно мягким — насколько это вообще возможно для вечно сурового лица. — Пусти, говорю, — обрываю я, сбрасывая лёгкое оцепенение. — Ты убежишь, — прохрипел он. — Снова начнёшь избегать меня. Срываюсь с места, направляясь к бамбуковой хижине. К счастью, ткань легко выскальзывает из кулака Лю Цингэ. За спиной слышится шелест — и по спине пробегают липкие мурашки. Я вдыхаю глубже. Шиди идёт следом, держась на расстоянии в несколько шагов. — Что мне сделать, Шэнь Цинцю? Что ещё я должен сделать, чтобы ты не избегал меня? — Умри, — отвечаю бесцветно, устало прикрываю глаза. Откидываю налипшие на лоб пряди. В животе неприятно ноет, но лучше не обращать на это внимания. Воздух по-прежнему сладкий и… кажется, это немного помогает успокоиться. Вообще-то… Шиди предлагает мне взять инициативу? Задать новые правила игры? Не нужно большого ума, чтобы понять: молчание лишь оставит место для догадок, а правила создадут контролируемые рамки, в которых поведение варвара можно будет направить в нужное русло… На поводке он станет менее навязчивым, более предсказуемым. Это вроде бы… безопаснее? Хотя и не дает никаких гарантий. В мрачных раздумьях я дохожу до хижины. У двери одним резким движением разворачиваюсь. — Чего ты добиваешься, а? И не прикрывайся Юэ Цинъюанем! Мы уже обсудили наши разногласия! — … Он молчит. Но не уходит. — Прекрасно. Раз тебе так неймётся… Принеси мне что-то редкое и ценное для исследований. Но я буду подыгрывать только при одном условии. СТУЧИ в дверь! Не вламывайся в мой дом, как медведь. А знаешь… лучше вообще оставляй подношения под дверью. Лю Цингэ делает шаг вперёд, осторожно, будто приближается к раненому зверю. — Только под дверью? Скучно. А если спрятать где-то? — Я уже сказал всё, что хотел! — срываюсь я на рык. — Не собираюсь я рвать ханьфу о каждый куст. Запас моих шелков не бесконечен! — Хорошо, — кивает Лю Цингэ. — Организую подсказки. Кому нужны эти дешёвые игры? — Дубина, — бурчу я и мстительно хлопаю дверью прямо перед его носом. Пусть катится в Бездну со своими идеями.