Шиди нарывается. Снова

Огонь, будто взбесившийся демон, проносится по коридору испепеляющим вихрем, подгоняет истошно кричащих женщин. Лижет стены, жадно вгрызаясь в дерево. Глубоко очищает это место от цветущей здесь гнили. Пусть поместье Цю сгорит. Пусть захлебнётся булькающими хрипами! Это — расплата за годы унижения и боли. Треск! С этим звуком что-то обрушивается прямо на голову, засыпая градом щепок и искр. В ушах звенит так, что мир на мгновение меркнет. Тело швыряет в сторону, прочь от места, где на пол с грохотом низвергается балка. Прогоревшая до основания, она распадается на белые от жара ошмётки. Коридор словно тянется бесконечно, сужаясь до дрожащей точки где-то вдали… А жар вгрызается в кожу, сдавливает грудь и заставляет сражаться за каждый глоток обжигающего воздуха. Нужно бежать. На ходу подбираю полы одежд цвета цин: нельзя, чтобы дорогая ткань вспыхнула от шальной искры. Где-то здесь должен быть выход. Клык огнедышащей змеи мне в горло, выход должен быть впереди! Но его не видно. С каждым новым рывком он, казалось, только отдаляется. Или это зрение мутнеет из-за дыма? Возможно, поэтому всё вокруг кажется странным, незнакомым, словно бы не я провёл годы в этом аду, запоминая каждый поворот, чтобы выскользнуть хоть на ощупь, если… когда придёт время. Наконец, рёв пламени чуть стихает, а горячий воздух толкает в спину, вышвыривая наружу. Но это не двор поместья… Бамбуковая роща гнётся под натиском буйного ветра, стонет и трещит. Точнее, та её часть, которая ещё не успела обратиться в пепел. Но и ею уже занимается пожар. Он лижет тонкие хрустящие стволы, рушит крыши близлежащих павильонов, вздымается и разрывает залитое алым небо тяжёлыми клубами дыма. Запах горелого мяса ударяет в ноздри — едкий, невыносимый, вызывающий спазм в горле. Что происходит?! Мысленно призываю меч и в ладонь ложится… нет, не Сюя. Пальцы сомыкаются на коротком кинжале. Лезвие липкое, с грязными подтёками. Кровь тонкими ручейками стекает к рукояти, заливает пальцы. Пугающе тонкие. Покрытые синяками. Вылинявший до серости рукав порвался в нескольких местах. И мир схлопывается до одной точки, когда совсем рядом лязгает металл. Цю Цзяньло поднимается с земли, с мечом наизготовку. Его губы искривляются в ликующей улыбке. Из распоротого горла на грудь льётся кровь, когда тело сотрясается от беззвучного смеха. Сердце колотится где-то в горле, мешает сделать вдох. Бросок вперёд — нужно воткнуть кинжал ему в грудь! Прикончить гада окончательно! Но на середине рывка невидимые оковы впиваются в запястья, выворачивая суставы, бросая на землю. Бамбук, тянущийся из земли сбоку, сухо трещит, выгибаясь под пронизывающим жаром… Почему? За что это происходит со мной? Цинцзин пылает, вокруг — крики, стоны, вой огня. Тени учеников исчезают в адском пекле, и их крики сливаются с рёвом огненного смерча. Цю Цзяньло продолжает издевательски смеяться, только все звуки стали какими-то приглушёнными, словно доносятся из-под воды. Остаётся только заполошное биение пульса в ушах. Живот скручивает узлом, а во рту растекается металлический привкус. Откашливаюсь кровью, что шипит на углях. Мир плывёт перед глазами, зрение заволакивает мутная пелена. С неба медленно падает горячий пепел. Тень Цю Цзяньло медленно заносит меч над головой. Не время предаваться отчаянию. Нужно действовать. Поднять кинжал, защититься! Но сил хватает только на то, чтобы поднять голову. Тело не слушается, будто чужое. Холод сжимает изнутри, сердце пропускает удар. Почему пал Цанцюн? Чья это вина? Ответ мигом поднимается откуда-то изнутри: моя. Это всё — только из-за меня. Поместье Цю и целая вершина Цинцзин со всеми её обитателями — всё тает в одном беснующемся пламени. Мысли тают в едком мареве. Облик Цю Цзяньло перед глазами плывёт от дыма, исчезает, а на его месте появляется Ло Бинхэ. Юный, необычайно дерзкий, с глазами, в которых сверкает неистовство. Лезвие меча вспыхивает алым и со свистом скользит к моей шее… В этот миг я вскидываюсь на постели, судорожно хватая ртом воздух. Цикады стрекочут в ночи за окном, а лунный свет крадётся в комнату, высвечивая полосу на полу и поддельный нефритовый кулон. В ушах ещё звучит треск горящих балок.

***

Успокаивающий аромат мяты струится по комнате. Ин-эр заваривает чай строго по инструкции, а потом пружинистыми шагами подносит готовый чайник и аккуратно разливает на пробу. Нежный, с мягким послевкусием, он разливается жидким теплом в желудке, помогая расслабиться. Очертания кошмара тают, а тело и веки тяжелеют — я бессильно откидываюсь на подушки, закрыв глаза. С того последнего разговора с Лю-шиди сон совсем не шёл. А когда шёл, почти всегда превращался в кошмар. Не будь я таким гордым, пошёл бы в Тёплый Красный павильон. Но вместо этого руки сами потянулись к талисману, двойник которого хранился у Нин Инъин на случай, если с ней случится беда. Вот только последнее время именно этот Шэнь был тем, кто вызывал девочку к себе чуть ли не каждую неделю. Слух улавливает тихие шаги Ин-эр, когда она убирает посуду, но не цепляется за них в инстинктивном желании чутко следить за чужим присутствием в доме, как когда-то. Наоборот, этот шорох уже кажется настолько естественным, что расслабляет ещё больше. Она не в первый раз помогает мне после кошмаров, разбавляя вгрызающееся в душу одиночество. Может, хотя бы рядом с ней можно поддаться усталости? Внимание плывёт, мысли лениво текут на краю сознания, пока из полудрёмы меня не вырывает голос. — Учитель, можно расчесать ваши волосы? — тихо спрашивает Ин-эр. Позволять кому-либо подойти так близко, прикасаясь к волосам… Слишком интимно. Недопустимо. Коротко мотаю головой, не открывая глаз, а Ин-эр грустно выдыхает и просто садится рядом. — Учитель… — тянет она. — Можно поговорить с вами о шиди Ло и шисюне Мине? Судя по голосу, это её действительно беспокоит. Только сейчас неподходящее время, чтобы решать чужие проблемы. — Этот учитель слишком устал. Позже расскажешь, что у Мин Фаня и Ло Бинхэ за разногласия, Ин-эр. До завтра это дело не убежит. — Как скажет учитель! — выпаливает она на тон громче и, словно прощупывая почву, добавляет: — А если не о делах, можно? Наклоняет голову и смотрит из-под ресниц. Свеча отбрасывает пляшущие тени на её по-детски пухлые щёки. Спокойствие окутывает комнату, погружая в зыбкое состояние между сном и реальностью, когда слова текут сами собой. Почему бы и нет. — Можно. Её лицо озаряется радостью, смущением и воодушевлением одновременно. — Учитель, когда вы собирали, ну… — тянет Ин-эр, подбирая слова, — трофеи… — её глаза озаряются лукавым блеском. — Вы выглядели таким счастливым. Уголок губ дёрнулся. Ну да. Меня, определённо, сделало счастливым то, что шиди теперь меня донимает чуть меньше. Любопытные глаза Ин-эр блестят в свете свечи, не мигая. Она придвигается ещё чуть-чуть ближе и ложится, подпирая подбородок кулачками. — Вот бы снова пригласить Лю-шишу… — произносит она с какой-то даже тоской. — Если он будет рядом, учителю снова станет веселее, правда? В груди что-то коротко, остро сжалось. Действительно. Нет ничего веселее, чем ломать голову над тем, что этот шиди выкинет в следующий раз. — Ин-эр заметила, что учитель ни разу не звал её в бамбуковую хижину за всё время, что вы искали… ну… Так что пообещайте! — заявляет с самым серьёзным видом. — Не стыдно Ин-эр так откровенно вымогать обещание? — тон остаётся ровным, но в нём проскальзывает ледяная нотка. Ни капли смущения в ответ. — Разве плохо, если Лю-шишу придёт на чай? — говорит так обыденно, будто речь о смене времён года: приятно смыть летний жар в реке, зимой согреть ладони у костра, а шиди Лю — желанный гость в моей хижине. Ага-ага. Приподнимаю бровь. Она упрямо надувает губы. — Ну же, учитель… — тянет капризно. — Обещайте, что пригласите шишу Лю. Какое нахальство… Она отвечает на укоризненный взгляд самым невинным выражением из своего арсенала… Раздражающая слабость при взгляде на неё и бессилие что-либо с этим сделать соседствуют с горьким, но оттого не менее светлым теплом. Хм. Пригласить шиди Лю… добровольно разделить с ним чай… нелепость. Сердце тоскливо сжимается. — Этот мастер подумает над твоими словами. — Ура! — её радостный возглас настолько несдержанный и громкий, что стрёкот цикад тут же стихает. Покачав головой, добавляю: — Только подумает. Она кивает с готовностью, но улыбается так, словно уверена, что победа за ней. Хороший учитель должен быть холодным и отстранённым. Но этот учитель… этот уже давно позволил себе слишком много слабостей…