Покоряй и покоряйся

Сичэнь поднялся с колен и оказался очень близко к Цзян Чэну, присев на край трона рядом с ним. В нос ударил аромат сандала, и мужчина жадно его вдохнул. Раб приблизился к его лицу, опустил взгляд на губы, но пока не решался их поцеловать. Вместо этого он взял хозяина за руку, прижав его запястье к своим губам, и посмотрел ему в глаза. От этого жеста Цзян Чэн заволновался и заёрзал, испытывая одновременно и вожделение, и некоторое разочарование – он был уверен, что поцелуют его губы, а не руку. Взгляд Сичэня стал каким-то другим, словно хищным: чуть с прищуром он наблюдал за реакцией своего господина. Раньше Цзян Чэн всегда считал его таким невинным, таким непорочным, он бы никогда не посмел лишить его этой целомудренности… Но сейчас почему-то всё поменялось. Или, может, Цзян Чэну так только казалось, потому что он захмелел от вина? Мужчина мотнул головой. Он не был настолько пьян, выпив всего лишь пару чарок, а сейчас полностью протрезвел от алкоголя и хмелел совсем от другого. Как раб смеет смотреть на него так? Он играет с ним, нарочно дразнит? Цзян Чэну не до игр, он хочет его прямо сейчас! Сичэнь приблизился еще ближе, но снова разочарование – не к губам, мимо, к шее. На это мгновение Цзян Чэн даже перестал дышать. Горячее дыхание раба опалило кожу, вызвав табун мурашек. Сичэнь вдохнул запах Цзян Чэна, оттеняющийся ароматическим маслом из лотоса, протянул руки, чтобы приспустить верхнюю часть халата, оголив плечи. Цзян Чэн сжал пальцы на одежде Сичэня. Раб еще не коснулся его губами, но от этих легких касаний Цзян Чэн дрожал от предвкушения. Не знавшее прежде ласки его тело тянулось и жаждало прикосновений, он потерся, как кот, требуя, чтобы Сичэнь проявлял к нему нежность. Раб провел рукой по волосам господина, потом тыльной стороной ладони по лицу. Хозяин больше не мог ждать и сдерживаться, он схватил раба за запах ханьфу, притянул к себе и жадно припал поцелуем в губы первым. Мое. Сичэнь ответил ему столь же порывисто. Ваше. Хорошо, что Цзян Чэн сидел, иначе у него подкосились бы ноги, потому что он никак не ожидал почувствовать, как от одного поцелуя может снести голову. Он никогда не думал, что такой смиренный Сичэнь снаружи может оказаться таким страстным внутри. Поцелуи с ним были жадными и долгими, приходилось прерываться, чтобы вдохнуть немного воздуха и снова припасть друг к другу. Цзян Чэн так сильно прижал Сичэня к себе, а тот всем телом навалился на него, что главе Цзян пришлось откинуться вбок и прилечь на подлокотник трона. Раб навис над ним, отвечая на его поцелуи более требовательно. Ладони Сичэня начали шарить по телу хозяина, в то время как Цзян Чэн одной рукой вцепился в его волосы на затылке, прижимая к себе, не желая, чтобы они разъединились, а другой распахнул тесное ханьфу и наконец-то смог дотронуться до груди раба. Там, где было выжжено клеймо в форме лотоса. Подушечками пальцев поглаживая выжженную кожу, глава Цзян на мгновение замер. Внутри пробудилось чувство вины. Цзян Чэн был тем, кто наказал своих людей за то, что они посмели поднять руку на его раба, и всё же сам являлся тем, кто пленил его и выжег клеймо, причинив куда более ощутимую боль. А теперь просил этого человека ублажать его… - Больно? – Слова сорвались непроизвольно, прервав поцелуй. Сичэнь остановил Цзян Чэна за ладонь, убирая пальцы с выжженной кожи. Прошло уже много времени, и эта рана затянулась, лишь служила напоминанием, чтобы он не забывал свой новый приобретенный статус. По спине Цзян Чэна пробежал холод. Он испугался, что испортил момент, разворошив в Сичэне неприятные воспоминания, и что все подаренные им ласки мгновенно растают, превратившись в вынужденные ледяные касания. Раб покачал головой и тихо произнес: - Уже не болит. Цзян Чэн пытался рассмотреть в глубине глаз Сичэня, как тот относился к нему, но раб был единственным человеком среди окружения главы Цзян, которого он не умел читать и не мог расколоть. Сплошная загадка. Уступчивый, послушный, смиренный… Но что творилось в этом тихом омуте? И чего хотел сам Цзян Чэн, он сам запутался. Мужчина желал получить тело, так какая ему была разница, что о нем думал раб?! Внезапно Сичэнь отпрянул от хозяина, и тот вздрогнул; сердце гулко забилось в груди. Всё его существо противилось разлуке больше, чем в несколько сантиметров. Не смей от меня отстраняться! - Почему ты остановился? Я не давал такого приказа. - Здесь… главе Цзян будет неудобно. Цзян Чэн почувствовал небывалое облегчение. Он запоздало сообразил, что они находились в тронном зале, и хоть на дворе царила глубокая ночь, это место действительно не очень подходило для их первого раза. Мужчина неловко кивнул, соглашаясь, и Сичэнь поднял его на руки, чтобы отнести в покои. На мгновение глава Цзян заколебался. Мог ли он позволить себе такую слабость? Чтобы его несли как юную деву? Но его руки сами обвили раба, не желая отпускать, и мужчина зарылся лицом в его шею, чтобы забыться хотя бы на этот момент. Запах разгоряченного тела, отдающий мускусом, тонкий аромат сандала – всё сводило с ума. И ему было мало. Даже прижавшись так сильно, всё равно не хватало. Они добрались до кровати, начиная срывать друг с друга одежду, и Цзян Чэн наконец-то получил доступ к телу Сичэня, которое не давало ему покоя, которое принадлежало ему, и с которым он хотел слиться. Он прошелся пальцами по рельефу мускулов, по напряженным мышцам, чувствуя, как тело раба отзывается на каждое его прикосновение. Неописуемый восторг. Цзян Чэну больше не надо было отдавать никаких приказов, его тело и взгляд прекрасно говорили за него. Люби меня. И Сичэнь любил. Пылко. Нежно. Напористо. В нем удивительно сочетались изящество и сила, он тонко подмечал желания своего хозяина, словно умел читать его мысли и знал, где стоит проявить нежность, а где показать немного грубости, чтобы глава Цзян стонал и просил не останавливаться, изнемогая от желания и указывая, где ему нравится и где он хочет повтора. Сичэнь был большой, а Цзян Чэн – настолько им опьянен, что его не так сильно беспокоило ощущение предстоящей боли. Он участвовал во многих битвах, получал боевые раны, так что боли он не боялся. Больше Цзян Чэна сводила с ума мысль о том, что он наконец-то сможет быть настолько близко к Сичэню, насколько это возможно – почувствовать его в себе. Воспользовавшись пузырьком с ароматическим маслом, раб медленно растянул хозяина и постепенно вошел в него, дав привыкнуть к новым ощущениям. Цзян Чэн искусал нижнюю губу до крови, чертыхаясь, что же приятного нашел в этом занятии его брат, но когда раб начал потихоньку двигаться, постепенно наращивая темп и меняя углы проникновения, в один из моментов задев какую-то точку внутри, с губ главы Цзян сорвался первый стон удовольствия. Еще! Однако самым важным для Цзян Чэна было другое. Его пьянила не столь как сама близость с человеком, которую он запрещал себе до этого иметь, как именно то, что это был тот самый человек. К нему тянуло на каком-то подсознательном уровне, с ним чувствовалась необъяснимая связь, ни к кому больше мужчина не испытывал того, что вызывал в нем Сичэнь. Раб сжимал хозяина в своих широких объятиях и крепких накачанных руках, от которых Цзян Чэн млел и проваливался в забытье. Поцелуи, ласки, то, что они слились воедино, было, бесспорно, непостижимыми для Цзян Чэна ощущениями, хотелось раствориться в них полностью, и в то же время было кое-что, от чего он таял еще больше – это объятия. Для него они были гораздо интимнее – это было принятие двух людей, раскрытие себя перед ним таким, каким он был – не строгим и грозным, но хрупким и ранимым. Прижаться так сильно, чтобы услышать сердцебиение напротив, словно безмолвно подарив ключи от сердец, раскрыв их и обнажив перед друг другом. Для Цзян Чэна это значило нахождение того самого, что он так долго искал и никак не мог нигде найти, а теперь оно было у него в руках. Не вещь. Человек. Живой, настоящий. Я нашел тебя. Не бросай меня. Будь рядом. Это было больше, чем слиться телами – это было сплетение душ. Как будто незримое таинство, когда все границы постепенно стираются. Больше не было хозяина и слуги. Просто две души, которые были порознь в одиночестве, а теперь нашли друг в друге тепло, которого им обоим не хватало. С тех пор больше всего, что стал любить Цзян Чэн – это руки Лань Сичэня. Большие. Сильные. Они приносили ему удовольствие, а потом убаюкивали и дарили ощущение покоя и защищенности. Каким бы жестоким ни был человек, каждый нуждался в ласке. Цзян Чэн был тем, кто наводил страх и не нуждался ни в чьей защите, но даже самым грозным людям был необходим тот, кто бы успокаивал и сглаживал их суровую натуру. Никто никогда не дарил Цзян Чэну такой нежности, и он не хотел это потерять, наконец-то обретя. - Ваньинь. Сказать свое личное имя было равнозначно открытию души перед другим человеком. - Мм? - Когда мы одни, не зови меня больше главой клана, – тихо попросил Цзян Чэн. – Я хочу, чтобы ты называл меня моим именем. Раб крепче прижал к себе хозяина, отчего тот полностью размяк в его руках, потом нагнулся к его уху: - Хорошо, Ваньинь, – выдохнул Сичэнь и подарил ему поцелуй в висок. Цзян Чэн подумал, что не выдержит своего позора, если Сичэнь услышит, как сильно участилось его сердцебиение, как будто его пребывающее во льду сердце растаяло под натиском теплого весеннего солнца. - А твое имя? Обменяться личными именами было всё равно что подарить частичку своей души. - Лань Хуань. С тех пор Сичэнь проводил в постели хозяина каждую ночь.

* * *

Цзян Чэн старался вести себя как ни в чем не бывало, пытаясь не допустить ни единого прокола, и всё же изменения в его поведении не могли остаться незамеченными в глазах окружающих. Например, то, как он ёрзал, потому что сидеть ему было больно. За завтраком прислуга, расставляя блюда, случайно уронила тарелку. - Простите, пожалуйста, глупую служанку! Я заслуживаю смерти! – Девушка упала в ноги. Цзян Чэн раздраженно кашлянул и махнул рукой. - Убери здесь всё и принеси новую порцию. Быстро. - Спасибо за вашу милость! – Служанка прибралась и поспешила удалиться, кланяясь. Вэй Усянь, сидя рядом с братом, присвистнул. - Чтобы грозный А-Чэн стал таким покладистым? Что-то новенькое! Раньше ты выгонял таких клуш взашей. Что же повлияло на сглаживание твоего характера? – Взглядом с прищуром он осмотрел Цзян Чэна, губы которого выглядели припухшими и обкусанными, а на шее были видны следы от засосов, затем посмотрел на Сичэня, стоявшего поодаль, и усмехнулся. – О, брат, так ты все-таки прислушался к моему совету? - Заткнись! – мгновенно отреагировал глава Цзян. - Твоя гордость никогда не позволит признать тебе, что я плохого не посоветую? Цзян Чэн закатил глаза и выругался про себя. Ну почему, сколько бы он ни злился и ни ругался на брата, в итоге его советы действительно оказывались полезными?! - Ты можешь прекратить доставать меня? – вздохнул глава Цзян. Усянь нагнулся к нему поближе и шепнул на ухо: - Не хочешь как-нибудь устроить горячую ночь вчетвером? - ВЭЙ УСЯНЬ!!! Ни для кого уже не было секретом, что оба раба нашли подход к двум господам и негласно были возведены в ранг любимых и единственных наложников – больше ни у кого не было привилегий проводить ночи в покоях главы и его помощника. Хоть это и вызывало у некоторых недовольство, всё равно все слишком боялись гнева главы Цзян и его правой руки, чтобы рискнуть заикнуться о том, с кем им лучше проводить время в постели. Лань Сичэнь о чем-то тихо переговаривался с Лань Ванцзи в сторонке в коридоре. Цзян Чэн слегка нахмурился. Обычно он не видел, чтобы братья часто пересекались и тем более разговаривали, обычно им хватало лишь кинуть друг на друга свои безмолвные ланевские взгляды. Оба раба заметили хозяина Пристани Лотоса и поклонились ему, после чего Вэй Усянь забрал с собой Лань Чжаня, а Лань Хуань направился в сторону своего господина. У Цзян Чэна были скелеты в шкафу, о которых он никому не рассказывал. Кошмар, который иногда снился ему по ночам, был сценой из прошлого. Его родной дом полыхал в огне, отец и верные соратники были убиты, а мать сильно ранена. Ее последние слова крепко-накрепко отпечатались в сознании молодого человека, пока она умирала у него на руках: - Отомсти за клан Цзян. Уничтожь клан Вэнь, а потом покори другие княжества! Только когда ты избавишься от всех соперников, больше никто не встанет у тебя на пути и ничего не отнимет! Заставь их бояться тебя! Женщина закашляла кровью, и капли попали на Цзян Чэна. - Уничтожь каждого… Затем ее голова грузно опустилась на грудь, а рука выскользнула из ладони Ваньиня. Она умерла, завещав сыну осуществить кровную месть. Вот только тогда Цзян Чэн не знал, что плата за это будет слишком высока, а уничтожение других означало взвалить на свои плечи тяжкий груз за каждую пролитую кровь. А в наказание… Одиночество. Кошмары. Ни поддержка брата, ни алкоголь не могли заполнить ту пустоту, которая пожирала Ваньиня изнутри. На его руках были смерти, а пальцы обагрены чужой кровью. Иногда он задавался вопросом: а принесла ли месть покой его сердцу, сделала ли хоть капельку счастливее?.. После сцены, когда мать Цзян Чэна умирает у него на руках, его поглощали крики тех, кто пал от его руки. В этот раз добавился образ Лань Сичэня. Он стоял с мечом в руках, поднеся острое лезвие к своей шее, его глаза были полны ненависти и обиды, из них текли слезы. - Я никогда не любил вас. Я всегда вас ненавидел. С этими словами он перерезал свое горло, и его кровь хлынула прямо в лицо шокированного Цзян Чэна. Это был самый страшный кошмар из всех, что он видел. Мужчина проснулся в поту от своего собственного крика и тяжело дыша. В такие моменты глава Цзян всегда привык быть один, но в этот раз всё было по-другому. Он вскочил и почти сразу же оказался в чьих-то сильных руках. Его потрясывало, тело покрылось испариной, и Ваньинь вцепился в них как за спасительную соломинку и сразу почувствовал себя в безопасности. Поле того, как Цзян Чэн и Сичэнь переступили на новый этап своих отношений и начали заниматься любовью, раб давно не играл хозяину на флейте. - Я сыграю вам. Лань Хуань выпустил Ваньиня и собирался было встать с постели, чтобы сходить за музыкальным инструментом, как услышал его глухой голос: - Стой. Цзян Чэн не хотел, чтобы Сичэнь отпускал его. Он хотел быть в его руках. - Ничего не делай… Просто обнимай меня. Лань Хуань лег обратно и крепко прижал его спиной к своей груди. Впервые за многие годы Ваньинь мог признаться себе, что он наконец нашел отдушину, которая принесла покой его сердцу, и вместе с этим что-то еще, чувства, которые были для него незнакомы. Любил ли он Лань Сичэня? Или просто нуждался в нем? Полюбил, потому что нуждается? Или нуждается, потому что полюбил? Мог ли на его месте быть кто-то другой? Нет. Ответ возник в голове мгновенно. Это мог быть только Лань Сичэнь и никто больше. Если бы это мог быть кто-то другой, то Цзян Чэн нашел бы этого человека раньше, а их встречалось очень много и абсолютно разных на его пути. - Десять лет назад… – отдаленно заговорил глава Цзян, чувствуя, что ему нужно было выговориться. – Клан Вэнь из одного крупного княжества полностью уничтожил мой дом. Они хотели самолично контролировать водную торговлю и не пощадили никого. Мои родители погибли, только я и мой брат каким-то чудом выжили… Мы поклялись отомстить, но соседние княжества боялись клана Вэнь, никто не хотел объявлять им войну. Мы начали искать союзников по всей Поднебесной и на тот момент единственный, кто вызвался нам помочь – был глава клана Шан. У него были свои счеты с Вэнями, и благодаря его связям мы смогли укрепить свои позиции и найти новых сторонников. При поддержке главы Шан нам удалось разгромить клан Вэнь. Мы сравняли его с землей – точно так же, как они поступили с нашим домом. Глава Шан ничего не потребовал с нас за предоставленную помощь, сказав, что мы сможем отплатить ему позже… Через пару лет он захотел преумножить границы своего княжества. Таким образом… платой стал разгром Гусу. Ваньинь горько усмехнулся и закрыл лицо ладонями. - Я ненавидел клан Вэнь за то, что они сделали с нами, но в итоге сам не заметил, как превратился в такого же кровожадного монстра, какими были они… Сичэнь молчал, но объятия не ослабил. Цзян Чэн не видел его лица, но ему хотелось спросить, что он думает обо всем этом, как к нему относится на самом деле, и боялся услышать ответ. Изначально он думал о том, что хотел получить лишь тело, но ему этого оказалось мало. Он хотел обладать сердцем Лань Сичэня. Вот только Ваньинь знал, что на свете не существовало ни одного приказа, через который можно было бы получить человеческое сердце насильно. - Ты… ненавидишь Юньмэн? Мучительная пауза, из-за которой Цзян Чэн даже задержал дыхание, боясь не услышать ответ, а уши перекрыл гул от сердцебиения в груди. - У меня… нет ненависти к Юньмэну. Ваньинь постарался сделать вдох как можно тише.

* * *

Однажды ночью они лежали, прижавшись друг к другу, пока Сичэнь очень аккуратно не выпустил Цзян Чэна из объятий и не отпрянул. Он достал из-под подушки кинжал, который ему удалось заблаговременно спрятать. У главы Цзян было ровное дыхание, он должен был крепко спать. Идеальнее момента не придумаешь. Рука Лань Хуаня занеслась над головой Ваньиня.