Последний ритуал

Клаус приходит в себя от того, что по его щеке скользит обжигающий солнечный луч, но прежде, чем он успевает открыть глаза, там, где он находится, вновь воцаряется полумрак. Майкслон изучает комнату, в которой обнаруживает себя — голые стены, деревянный пол и крошечное окно почти у самого потолка. И никакой двери. Он хмурит брови, силясь понять, почему может быть именно здесь, словно животное в клетке, пока его взгляд не падает на лежащую в темном углу Грейс. В безжизненной позе, в которой он ее видит, ведьма похожа на сломанную куклу, и Клаус сам не понимает, как в долю секунды оказывается с ней рядом. Очень медленно он приподнимает ее лицо, поражаясь бледности нежной кожи. И все же она жива — Майклсон ловит ее едва слышное дыхание, и потому едва заметно улыбается. Клаус изучает ее не спеша, будто пытаясь запомнить тонкие черты — дуги бровей, длинные ресницы, чуть вздернутый нос, полные губы. За свои годы он видел много красивых женщин, и среди ведьм в том числе, но почему-то именно эта строптивая девчонка вызывает в нем совершенно особенные чувства. Майклсон не знает, что является причиной этой внезапной симпатии, но все эти размышления уходят на второй план, когда он видит синяки на ее запястьях от антимагических браслетов, мгновенно приходя в ярость. Словно чувствуя его эмоции, Грейс с усилием открывает глаза, окидывая гибрида мутным взглядом. — И во что мы опять вляпались по твоей милости, Майклсон? — хрипло выдает она, поджимая губы, и Клаус сам не знает, чего он хочет в этот миг больше — поцеловать ее или задушить. Он выбирает третьи вариант — заливисто смеется, качая головой, пока ведьма чуть приподнимается, стараясь сесть. Клаус помогает ее и вскоре они оба сидят плечом к плечу, прижимаясь к холодной стене, кидая друг на друга быстрые взгляды. У них куча тем для обсуждения — у кого они в плену, как выбраться, что с остальными, но почему-то оба не сговариваясь, молчат, вслушиваясь в тишину осеннего вечера. Первородный не знает, сколько проходит времени, прежде чем ведьма говорит: — Надеюсь Хоуп в безопасности. — Тебя действительно это волнует? — резко разворачивается в ее сторону Клаус, буравя растерянное лицо ведьмы тяжелым взглядом, — тебя саму могут убить в любой момент. Стоит ли играть в благородство? — Игры — это по твоей части, Майклсон, — тут же заводится Грейс, воинственно сводя брови, — а я несу за Хоуп ответственность. И не будь ты таким самоуверенным мудаком, который, не разобравшись с кем имеет дело, кинулся в драку, мы могли бы решить вопрос миром. Но очевидно, что это слово, как и здравый смысл, тебе мало знакомо! Ты невыносим! — И именно поэтому ты бросилась на мою защиту? — насмешливо отзывается Клаус, которого, кажется, только веселят ее упреки. На самом деле он попросту любуется ей — даже находясь в западне, ведьма правильно расставляет приоритеты. Разумеется, для Первородного правильно — так как их расставил бы он, и Грейс не ошибается. Хоуп имеет наивысшее значение, а все остальные… Клаус скалится, шуря пожелтевшие глаза. Будь рядом с ним Элайджа и Кол, чертовы ведьмы, что посмели нарушить их праздник, узнали бы, что такое в самом деле, сила Майксонов. Впрочем, он вполне готов предоставить им второй шанс. Клаус резко оборачивается в сторону Грейс, что все еще хранит молчание после его вопроса, и протягивает ей ладонь. — Прости, дорогуша, — мило улыбается он, глядя на ее напряженное лицо, — вижу, ты еще не готова признать, что влюблена в меня по уши, но я готов подождать. Пока же предлагаю заключить перемирие. Грейс только щурится, глядя на протянутую Первородным руку, будто решая, принять ее или продолжить злиться на ее обладателя, который мнит о себе неизвестно что. Разумеется, она и близко не влюблена в него. Надо быть полной идиоткой, совершенно лишенной здравого смысла, что полюбить такого как Николаус Майклсон. В этот миг Грейс почему-то вспоминает вечеринку, на которой вокруг него было слишком много женщин, чьи намерения были далеки от целомудренных, и едва сдерживает внезапно подступивший смех — захотела бы хоть одна из них оказаться с ним рядом сейчас. Ведьма фыркает, но под внимательным взглядом Клауса ее лицо стремительно мрачнеет, потому что Грейс понимает, что не так уж тот и не прав. В том, что она здесь, виновата лишь она сама. Ведь никто из своры окружающих Первородного девиц и не подумал вмешаться в происходящее, предпочтя бегство драке. Поэтому, совершенно не удивительно, что старый ведьмак забрал их вместе, решив, что они близки. От этого неожиданного открытия Грейс вздрагивает, как от удара, медленно переводя взгляд с протянутой ладони Клауса на его лицо. В пожелтевших глазах она видит привычную для него насмешку, но все же гибрид не может скрыть досаду от того, что она все еще не ответила на его жест, от чего ведьме вновь становится смешно, только теперь это больше похоже на истерику. Будто понимая это, Майклсон не говоря ни слова, тянет ее к себе, с силой прижимая к груди. Грейс не сопротивляется, придвигается ближе, и сама не понимает, как смех сменяется слезами. Клаус все еще хранит молчание, лишь гладит ее по голове, перебирая пальцами белокурые волосы, словно пытаясь успокоить. Они сидят так долго, и вновь тишина — их главный союзник, потому что разговаривать у них пока плохо получается, и все же Грейс не выдерживает и шепчет куда-то в грудь Первородному: — Не знаю, сможем ли мы когда-то прийти к перемирию, Майклсон. А если ты расскажешь кому-то о том, что сейчас произошло, шансов этому нет и вовсе. — Буду нем как рыба, — посмеется в ответ Клаус, накручивая на палец ее локон, — но тебе вовсе не стоит стыдиться своей слабости, дорогая. — Мне слишком много пришлось отдать ради того, чтобы стать сильной, — едва слышно отзывается Грейс. — Поведуешь об этом? — Не сегодня. Они молчат еще какое-то время, прежде чем Клаус уверенно говорит: — Семья ищет нас, и нет ни малейшего шанса, чтобы они не нашли. Поверь, скоро все закончится.