Диптих

8

      В особняке никого не было. Сквозь раскрытые нараспашку двери студии Джеки чувствовала эту особую тишину большого дома, который даже оставаясь совершенно безлюдным, продолжал жить собственной жизнью, воспоминаниями, отзвуками. Из оранжереи доносился щебет птиц. Сквозь двери во внутренний двор проникали запахи позднего августа и порывы тёплого ветра. Джеки зажмурилась в блаженстве и невесомо скользнула пальцами по клавишам. Чем чаще она играла, тем сильнее сливалась с фортепьяно на интимном, сакральном уровне. Порой казалось, что одним своим существованием этот инструмент способен доставить ей удовольствие сродни сексуальному.       Мелодия уже вызревала в уме. Но подгонять процесс творчества порой было так же бессмысленно, как торопить беременность.       Уезжая к Джессике, Джулия предупредила, что Харука взяла отгул и что в доме она остаётся одна. Джеки улыбнулась. На всякий случай она заперла входную дверь, хотя прекрасно знала, что ни один человек в здравом уме не решится проникнуть во владения Эверарда.       Жаклин поддалась внутреннему порыву и прошлась правой рукой по клавишам, упиваясь звенящими звуками четвёртой октавы. Музыка уже разворачивалась внутри, подобно водной стихии, раскручивалась чувственными вихрями. Джеки всей душой включилась в процесс, гуляя пальцами по клавиатуре. Мелодия струилась – мечтательная, ускользающая, парящая, как воздушный змей в потоках ветра. Вдруг змей наткнулся на преграду, запутался в ветвях: Джеки вспомнила Демьена и, нахмурившись, на секунду застыла. Музыка изменилась, наливаясь задумчивой грустью.       В голове всплыли воспоминания. «Пожалей его, у него никогда не будет своих детей», – сказала ей накануне Линда. «Ты специально давишь на жалость?! – вскипела тогда Жаклин. – Это ничуть его не обеляет!» Но той же ночью, оставшись в одиночестве, она долго и горько плакала, не до конца понимая собственных чувств.       Джеки со вздохом опустила голову и убрала руки с инструмента. Это беспокоящее чувство становилось всё сильнее. Надо было как-то отвлечься. Уже планируя сходить на кухню, она подняла взгляд и обомлела. В конце студии, у самой двери, стоял Демьен, глядя на неё с непередаваемой гаммой эмоций в голубых глазах.       – Как ты сюда попал?! – оторопев от неожиданности, воскликнула Джеки.       – Прости, я перелез через забор и зашёл через заднюю дверь...       Ещё секунду Жаклин не могла и слова сказать от такой наглости, но потом поняла, что всё это ей неинтересно.       Демьен с волнением и всё же с тайной надеждой смотрел, как ещё недавно гневное лицо Джеки каменеет. В облегающем антрацитовом платье, красивая и дерзкая, она закрыла клап клавиатуры, встала с табурета, молча прошла мимо и вышла в коридор.       Демьен бросился за ней. Жаклин стремительно взбежала по лестнице. Она снова полыхала гневом, и было страшновато, но отступить сейчас означало упустить свой шанс, возможно единственный. Полчаса назад от Франца пришла эсэмеска. Прочитав, что Джеки дома одна, Демьен бросил все дела и опрометью кинулся в особняк. Он был готов ко всему. Загадочная фраза «Ты ведь сумеешь добиться её прощения, верно?» придавала сил и настойчивости.       Догнав Жаклин у самой комнаты, Демьен успел подставить ногу в проём и не дать двери захлопнуться. Сильный удар пришёлся по ступне. Джеки на секунду испугалась за него, явно не ожидая такого поворота, но уже в следующий момент, отступив в комнату, обдала презрительно-гневным взглядом. Теперь в её ярости появился элемент насмешки.       – Прости... – растерянно прошептал Демьен, глядя, как она садится на кровать, скрестив руки.       – Что же ты не падаешь на колени? – с ироничной издёвкой спросила Жаклин.       Демьен густо покраснел и опустился на пол. Ему полагалось чувствовать вину, но почему-то от всей этой ситуации он только сильно возбуждался.       – Прости меня, пожалуйста... – прошептал он, прочистив горло. Слова не шли, щёки полыхали – и совсем не от стыда. Он мечтал об этом моменте – о возможности вымолить у неё прощение, – но почему-то сейчас вообще не мог найти нормальных слов.       – Джеки... я очень виноват... и, кажется, сам себя никогда не прощу, но... Умоляю, прости меня!       – По-твоему, это можно простить?! – в гневе выдохнула Жаклин. Её миндалевидные тёмные глаза прожигали его насквозь.       – Нет, – покачал Демьен головой. Он полыхал от стыда и тревоги, от бесконечного чувства вины, но продолжал смотреть Джеки в лицо, не отрываясь.       – Тогда с какой стати я должна тебя прощать?!       Демьен вспыхнул и опустил глаза. Казалось, невозможно покраснеть ещё сильнее, но ему это удалось.       – Хочешь – убей меня, – выдавил он тихо. – Только прости... Я нуждаюсь в твоём прощении.       – Зачем оно тебе? – в голосе Жаклин по-прежнему звучало негодование.       – Видимо, потому что я нуждаюсь в тебе... – ещё тише пробормотал Демьен и вдруг получил звонкую пощёчину. Голову аж развернуло к плечу, так крепко Джеки ему залепила. Демьен глянул на неё в изумлении – и тут же получил хлёсткий удар другой рукой. Она ничуть не церемонилась. Демьен не мог сказать, что морально не готовился к чему-то подобному, но всё равно оторопел от неожиданности. Когда-то Эверард отрезвил и прекратил его истерику лёгкой пощёчиной. Сейчас Демьен понимал, насколько нежно любовник с ним обращался. И ведь его руки были куда крупнее и крепче, чем у Жаклин. Но Джеки просто хлестала его в ярости, почти без перерыва, отвешивая пощёчины то по одной, то по другой щеке.       Голова кружилась, лицо полыхало. От шока Демьен даже не мог понять, больно ли ему. Он не успевал сделать вдох, не мог дышать от этого жгучего ощущения в груди.       Пощёчины прекратились так же внезапно, как начались. Демьен медленно открыл глаза и сфокусировал взгляд на Жаклин. Она тяжело дышала, пышная грудь вздымалась. Чувствуя себя до странности отупевшим и пьяным, Демьен смотрел на томительные полукружия в глубоком декольте, на длинные бусы из лунного камня, съехавшие на одну грудь и оттого будоражащие, на разметавшиеся по белоснежной коже чёрные кудри, на приоткрытые нежно-розовые губы... Только в этот момент Демьен вдруг понял, что, пока она его хлестала, он весь взмок и тоже тяжело дышит.       Глаза Жаклин были расширенными и бездонными, словно она впала в транс.       – Теперь ты меня простила? – хрипло спросил Демьен. И тут же пожалел. Пожалуй, прозвучало куда грубее и требовательнее, чем ему того хотелось.       Джеки вспыхнула и снова залепила ему по щеке, схватила за грудки и повалила на кровать. Демьен и ахнуть не успел. Жаклин уже сидела сверху, сдавливая его шею руками. Демьена обдало волной шока и возбуждения. Её женское тело было упругим и мягким одновременно, но руки оказались неожиданно крепкими. Глаза Демьена полезли на лоб, член отчаянно напрягся. Он уже знал удовольствие от удушения во время секса, но Эверард прекрасно чувствовал грань, Жаклин же блокировала весь воздух. Он натурально задыхался. Хотелось объяснить, что она сжимает его горло слишком сильно... И только в этот момент Демьен понял, что Джеки не шутит.       В попытке защитить свою жизнь, он инстинктивно схватил её за запястья, но передумал: с губ Жаклин срывались такие скорбные всхлипы, как будто это ей было больно, а не ему, и он не верил, что она всерьёз намерена его убить.       Жаклин и правда вдруг разжала руки, но уже в следующий момент грубо расстегнула его ширинку, одним хлёстким движением вытащила из джинсов ремень и затянула на его шее, как собачий поводок.       – Джеки, пощади! – прохрипел Демьен, паникуя.       Но Жаклин уже высвободила его перевозбуждённую плоть и впустила в себя. Демьен беззвучно застонал, распахивая глаза. Острое и обжигающее наслаждение электрическим разрядом прошлось по телу, воспламенило даже корни волос. Ошарашенный и немой, Демьен во все глаза смотрел на Жаклин, которая ёрзала на нем, натягивая ремень. Её глаза полыхали не только яростью. Она была там такая влажная и возбуждающая, такая тугая и сладкая, что словно засасывала его.       Кожаный пояс пережимал горло, оставляя мизерную возможность дышать. Член стоял как каменный. Демьен с усилием втягивал воздух, сражаясь за каждый вдох. Он задыхался, но ощущения от этого становились мучительно яркими, невыносимо насыщенными, сгущёнными до адских всполохов. Каждое движение её бёдер взрывалось в голове волной наслаждения. Он видел себя словно со стороны, в очередной раз не веря, что можно пережить подобное и выжить, но содрогался в сладких спазмах, дрожал в благоговении и ужасе и не желал прекращать эту агонию блаженства. Джеки со стоном подавалась тазом вниз, вбирая его по самый корень. Кольцо, которое он, вопреки советам, не успел снять, так торопился в особняк, впивалось в головку и доставляло удовольствие явно не только ему одному. Он бился под Жаклин, толкался внутрь, горел... Горели его лёгкие, горел разум, горело всё внутри.       Наконец он содрогнулся, хрипящий, неспособный сделать вдох, кончающий, казалось, не только членом, но и всем своим существом – и отключился, проваливаясь в благословенное беспамятство.