Давай сыграем в любовь

Яркое, весеннее солнце слепит сквозь окна, бросая редкие лучи на белоснежную простынь. Солнечные зайчики играются в наших волосах, путаются среди наших переплетённых тел, поблескивая на влажной коже. Грудь под моей головой медленно поднимается наверх, а затем также медленно опускается вниз, та гармония жизни, к которой я стремилась. И вот эту идиллию нарушает звонок на мой мобильный. Я резко подскакиваю на кровати, сонно оглядывая помещение, пытаясь сообразить где я оставила телефон. Брюнет недовольно поежился рядом и зарылся лицом в подушки. Быстро встаю с кровати, шаря глазами по комнате, но так и не могу найти источник звука, через пару секунд телефон замолкает. Мой взгляд падает на полку, висящую прямо напротив кровати. Оттуда на меня смотрит экран телефона, но он явно не мой. Осторожно, чтобы не разбудить спящего Арсения, подхожу к полке и беру гаджет, вертя его в руках, несложно догадаться что это телефон Попова. Но что он делал здесь, да ещё и в таком положении? Будто на него…  — Зачем тебе мой мобильный? — предмет выскакивает из моих рук, попадая в мужские ладони и я поднимаю глаза на мужчину.  — Я... — мешкаюсь не находя нужных слов. — Я думала это мой.  — Не знаешь как твой телефон выглядит? — он злится и нервничает, я вижу это по бегающим по моему лицу глазам. «Поняла ли она?»  — Прости. — все что я могу сказать в след уходящему обратно к кровати мужчине. — Куда ты?  — Домой, куда же ещё? — Арсений поднимает с пола помятые брюки и подпрыгивая натягивает их на себя.  — Даже на завтрак не останешься? — хоть я пыталась говорить серьезно, в голосе читается капля грусти.  — Слушай, Лиза. — расправившись с брюками мужчина поворачивается на месте, и поймав мой взгляд говорит: — То что между нами было... это просто было, у тебя Антон, у меня жена и я не хочу… Но я больше ничего не слышу. К горлу поднимается ком, болезненно сжимающий мое горло, до сих пор саднящее после ночи. Жена. Он женат. И как карточный домик, все мои представления, надежды, которые я так не хотела принимать, вдруг все рушится, оставляя после себя лишь руины, разбросанные камни и осколки, больно впивающиеся под кожу. И точно останутся шрамы.  — Вообщем, Лиза, представим что ничего этого не было. — и он удаляется, оставив после себя только шлейф своих духов, таких уже до боли знакомых. Дверь в коридоре с хлопком закрывается, оставляя меня стоять посреди комнаты не в силах пошевелиться и даже моргнуть, ведь стоит мне это сделать, как непроизвольные слёзы порвутся из глаз нескончаемыми потоками. Но я не могу их сдержать. Давно я не плакала. В детстве меня часто ругали родители, и под натиском их криков и давки я тут же начинала рыдать. Мне казалось, что слёзы — это мой защитный барьер, что если я заплачу — меня никто не тронет, не посмеет. Но посмели. Была поздняя осень, примерно ноябрь. Яркие, разноцветные листья кружась падали с деревьев, оставляя и так голые ветки, ещё более раздетыми. Я устало шла из школы, темнело все раньше и на улице стояли сумерки, а вдалеке уже виднелась полоса заката. Я не любила учиться, но из-за родителей у меня просто не было выбора. Либо учиться — либо за дверь. И при чем они не шутили, и однажды вправду оставили меня ночевать на пороге, укрываться ковриком, как какую то собаку, как вшивую и никому не нужную дворнягу, участь которой — побираться по улицам, роняя слёзы в ноги случайных прохожих. И я ненавидела их за это. В школе меня тоже не любили, друзей у меня не было, поэтому я целый день проводила одна, обычно с книжкой, намного опережающей программу. Зато я нравилась учителям. Всегда тихая, начитанная и очень умная по сравнению со своими глупыми одноклассниками. Я была той серой мышкой, подушкой для битья, девочкой изгоем. И вот, в этот осенний ноябрьский вечер, я опять возвращалась домой из школы, задержавшись на очередных дополнительных занятиях. Родители заставляли ходить меня практически на все дополнительные, по всем предметам, в том числе и на ненавистную мне биологию. Занятия заканчивались поздно, друзей у меня не было и возвращалась домой я в одиночестве. Я часто гуляла одна, погружаясь в свои мысли и не замечая ничего вокруг. Вот и сейчас я не заметила подошедшего ко мне мужчины, в чью грудь я уперлась лбом, вперив взгляд в большие массивные ботинки.  — Куда такая красивая девочка направляется? Да ещё и так поздно, одна. — его тяжелая рука схватила мое запястье, и чуть дёрнув, притянула к себе, потянув в кусты, подальше от дороги, во тьму, куда не добивал свет фонарей. Страх сковал все мое тело. Я не знала что делать в такой ситуации, мне было страшно, хотелось кричать, но я не могла. Не могла открыть рта, мышцы свело, а мой голос как будто бы забрала Урсула из русалочки и я как рыба открывала и закрывала рот, сжимаясь под скользким взглядом мужчины. Что я могла сделать? Маленькая, забитая, двенадцатилетняя девочка, зажатая где то между колючих кустов и не менее колючих глаз. Я заплакала. Мне нужно было ударить его, отбиваться, но я просто стояла и рыдала.  — - Пожалуйста! Отпустите! — шепотом, захлебываясь и задыхаясь слезами говорила я, но так и не была услышана. Цепкие, мокрые и противные руки хватали меня за худые ноги, стягивая с меня и так тонкие колготки, по коже бегали мурашки от подувшего под юбку прохладного ветра. Тоненькая курточка полетела на землю, за ней и я. Оказавшись на спине я все же решила отбиваться, пиная мужчину в лицо, но он быстро перехватил мои лодыжки, больно сжав их и продолжая срывать с меня одежду. Я кричала и не была услышана. Я просила о помощи, но не была спасена. Я билась, но не была победителем в этой битве. Уже через пятнадцать минут мужчина скрылся за деревьями, так и оставив меня лежать на холодной траве, полураздетой и зареванной, не в силах позвать на помощь. Этой осенью я тяжело болела пневмонией, почти неделю я лежала с температурой под 40, а родители все кружили надо мной, каждый день ругая за то что ввязалась в драку и гуляла без куртки. Я ничего им не сказала. Соврала про драку и про гулянки. Сказать им правду - значило для меня навечно быть запертой в четырёх стенах, с ними под одной крышей. Мужчину вскоре нашли, но только после того как он изнасиловал ещё одну девочку, что не побоялась сказать об этом родителям. Его посадили, дали пожизненное, но это не помогало мне чувствовать себя легче, чувствовать себя в безопасности. Я должна была закрыться в себе, рыдать по ночам, сидеть на таблетках и в итоге, лет в 15, пойти и скинуться с крыши, влекомая страхом и психической травмой детства. Но я была другой. С этого дня я не плакала. Вообще и никогда. Я научилась давать отпор, научилась быть холодной и неприступной. Я научилась пользоваться мужчинами, я решила отомстить за всех девочек. Я решила отомстить за себя, наказать всех мужчин. Я знаю что поступаю неправильно, но только так мне становится легче. Так я выплескиваю свою боль. Не плачу. Но лишь до этого момента. И вот, я сижу на полу, прижавшись спиной к стене и зарывшись лицом в ладони, рыдая навзрыд, за все года молчания, за все года когда я держала это в себе. За все. Как быстро меня затянуло это синее море, так же быстро оно и выкинуло меня волнами на берег, ударив спиной о скалы. Рот и глаза жгло от соли, от боли, что разрывала и так покрытое рубцами сердце, что пожирала меня изнутри. Казалось все мои внутренности вдруг схватила большая ладонь, и скрутив их в большой ком, резко выдернула через горло. Я осторожно, дрожащими руками коснулась шеи, туда, куда вчера прикасались его губы. И меня как будто током ударило, окатило ледяной водой, а вместе с этим пришло и озарение. Я снова была обманута, снова была изнасилована. Я снова останусь одна. * Через неделю* Я игнорировала звонки от Антона, все его сообщения я читала мельком и тут же откидывала телефон обратно на подушки. От Арсения, что и следовало ожидать, не было никаких вестей. Что же я наделала? Океаны высохли, оставив после себя неприятную, сухую, жгучую пустыню, пускающую пыль и песок в глаза. Как же поздно я все поняла. Сахарная вата растаяла, медленно стекая по моим рукам сладкими струйками, оставляя лишь липкий след, который я никак не могла отмыть от рук. Они как будто вросли в меня, словно шрамы, что мешали жить, липли ко всему чего бы я ни касалась. Мне просто хотелось зарыться в себе, забраться под одеяло, как в детстве и полностью забыться в себе, спрятаться от всех проблем и страхов, как когда то пряталась от родителей. Но я не могла. У меня работа, я взрослая девушка, я состоявшаяся личность, так почему я уже неделю не могу выйти из дома, боясь получить выговор от какого то двухметрового парня? То ли детская травма даёт о себе знать? Он ничего для меня не значит! Просто секс и ничего больше! Или уже нет? Мои размышления прерывает звонок в дверь. Решаю проигнорировать, мне слишком плохо чтобы подниматься с кровати, но звон повторяется, а затем сопровождается стуком, настойчивым и тяжелым. Еле скидываю ноги с кровати и еле-еле волочусь по коридору, по пути мельком по привычке бросаю взгляд в зеркало. Впалые, опухшие от слез глаза, а под ними, большие, темно фиолетовые синяки, как будто меня неплохо так избили за эту неделю. Я явно похудела. У меня никогда не было щёк, но сейчас, вместо них впалые ямы, под длинной футболкой прорисовываются рёбра, тонкие руки больше напоминают палки. Меня можно брать в кабинет биологии и изучать вместо искусственного скелета. Но я даже не задумываюсь о своём внешнем виде. Плетусь в коридор, еле волоча ноги и не заглянув в глазок, открываю дверь. На пороге стоит Шастун. Злой до чертиков, до ярких огоньков в его вечно веселых глазах. Так непривычно видеть его злым и в то же время таким... Таким грустным? Нет, это скорее разочарование. Ему вновь разбили сердце, он так же как и я разбит, отвергнут любимым человеком. Но разве я люблю Арсения? Любила когда то вообще? Нет. Сейчас, глядя на этого солнечного, несмотря на сгущающиеся тучи над его головой, мальчика, я понимаю, что никогда не любила Попова. Может быть это была симпатия, мимолетная страсть, то чего мне не хватало с Антоном. Но видимо мне просто казалось. Знаете что больнее всего? Смотреть на губы, которые не можешь поцеловать из-за своей ошибки. Когда вы оба влюблены, когда оба хотите этого, но не можете сделать и шага навстречу друг другу и просто смотрите в глаза, такие близкие, но в то же время такие далекие и такие пустые. И мы стоим, кусая губы, не в силах открыть рта и сказать друг другу хоть пару слов. Хотя здесь достаточно всего трёх. Я бы стояла так, смотрела как огни в его глазах медленно тухнут, смотря на меня, мое состояние, на то, как я медленно угасаю вместе с ним. Последнее что я вижу, это как его руки подхватывают меня, не давая удариться о пол и мир медленно меркнет, размывая силуэт парня.