Давай сыграем в любовь

Вокруг меня белая комната, хотя если ориентироваться на ее размеры, то это скорее большая зала, чем комната. Она наполнена струящимся отовсюду светом, как будто сами стены издают это излучение. И никого вокруг, ни единого звука, только густая, звенящая тишина, поглощающая малейшее мое движение и дыхание. Только сейчас обращаю внимание на то, что я не дышу, по крайней мере не чувствую как моя грудь вздымается, как воздух наполняет легкие, и я начинаю задыхаться. Земля уходит из-под ног и белая комната остаётся далеко наверху, пока я, беспомощно взмахивая руками падаю в бездну. Мигалки. Такие яркие что я жмурюсь, хоть мои веки и так опущены, синие и красные фонари слепят и после них перед глазами плывут фейерверки. Кто-то нежно, но в то же время крепко держит меня за руку, похоже что человек больше волнуется чем я. Потом снова боль, такая резкая и неожиданная что я сквозь сон дергаюсь. Это мне поставили капельницу на сгиб локтя.  — Лиза… Лиза… пожалуйста не оставляй меня… — последние слова, которые я могу разобрать прежде чем снова прокаливаюсь в сон. Говорят, что мы живем пока что либо чувствуем, но если я чувствую лишь беспросветную темноту, пустую тьму внутри себя, значит ли это что я уже мертва? Волны, массивные и неподъёмные смыкаются у меня над головой, одаривая меня свежими каплями морской воды, холодной. Но и та не приводит меня в чувство, лишь немного отрезвляет, возвращает к мыслям, но не к реальности. Идеи, в перемешку с глупыми догадками, разбегаются по голове как стая тараканов, стоит только включить на кухне свет. Арс наврал. Он врал все это время, а я велась на эту ложь как мухи ведутся на выставляемый на блюдечке мёд. Они летят, видя только то, что им показывают, они не смотрят вокруг, не замечают занесённую над ними банку, что вот вот закроет их в стеклянной тюрьме, и неизвестно когда их оттуда выпустят. И эти, ледяные синие тиски не отпускают, как мёд, и я стою в этой сладости по пояс, утопаю в нем как в зыбучих песках. Красиво сказано. Я могла себя убить. В голове эта мысль проносился так ясно и четко, что я хватаюсь за неё как я спасательный круг. А ведь и в правду, могла покончить с собой из-за лжи, из-за лжи человека который для меня абсолютно ничего не значит. Лучше бы я так из-за Антона убивалась как из-за него. Мне жалко парня. Такое солнышко, он так ярко светит, как путеводная звезда, как свет в конце тоннеля, но только вместо смерти в конце будет ждать самый сладкий подарок. Но стоит этому солнышку найти более яркую звезду, более большую, и, как ему кажется, более привлекательную, так он летит на её свет, точно мотылёк, не замечая как крылья его сгорают с каждым взмахом. И он сгорит дотла, рано или поздно это должно случиться. Я снова в зале, но теперь она темная, я бы сказала прям чёрная, но у тьмы нет цвета. В ней просто ничего нет, или то что есть только прячется, ожидая момента чтобы утащить тебя на собой, в своё смоляное царство. И опять, практически идеальная тишина, только иногда где то очень далеко раздаётся писк больничных аппаратов и тихие переговоры врачей. Вдруг, как спасательный жилет, как из дымки доносится голос.  — Пожалуйста, живи, я не прощу себе твою смерть, слышишь? — голос Антона разбивается на тысячи, нет, на миллионы кусочков и сверху (ведь это сложно назвать небом) крупными хлопьями начинает идти снег. Мою кожу обжигает от горячего прикосновения и я понимаю что это скорее всего Шастун поцеловал меня в лоб, точнее не меня, а мое физическое тело, ведь ментальное сейчас радостно ловит снежинки ртом, радуясь простому снегопаду. И боль отступает на задний план. Открыв глаза я получаю яркую вспышку света и тут же закрываю веки обратно. Мою ладонь греет чья-то мокрая рука и мне не сложно угадать её владельца. Тоша спит на стуле рядом с койкой, обессилено опустив голову рядом с моей рукой, крепко сжимая её в своей даже во сне. И наверное впервые за такое долгое время я улыбаюсь ему. Искренне, по настоящему улыбаюсь тому, какой он чудесный, такой солнечный зайчик, уснул уткнувшись носом в одеяло, так крепко схватившись за мою ладонь, словно это спасательный круг. Дергаю второй, как я думала свободной, рукой, и тут же вскрикиваю от боли. Русая голова мгновенно вздымается вверх и на меня устремляется зелёная пара глаз. Такие сонные, с большими синяками под глазами, видно что Антон не спал ни одну ночь, хотя у меня, я думаю, не лучше.  — Что случилось? — немного грубоватым из-за сна голосом спрашивает мужчина. Это уже не мальчик, я читаю это в его глазах, повидавших многое.  — Тош… — освободившейся ладонью я тянусь к его небритой щеке, но он отдергивается как от огня, а глаза его непонимающе бегают по моему лицу. Он не зол, не расстроен, он разочарован и это хуже всего. Больше всего на свете я сейчас желаю его злости на меня, пусть он лучше всей душой будет меня ненавидеть, чем так горько смотрит на меня, на ту, которой он доверил своё сердце, а я так безжалостно его разбила. Дура.  — Я позову врача, скажу что ты очнулась. — максимально холодно отчеканивает Шастун и выходит из палаты, а я обессилено падаю на подушки и пялюсь в белоснежный потолок. Просто супер. Разбила мальчику сердце, разбила себе, сломала абсолютно всю идиллию, променяла нормальные отношения на… а на что я их променяла? На Арсения, который даже не удосужился мне позвонить? Наведать в больнице? А ну точно, поматросил и бросил, какие отношения? Ещё чуть подумав я понимаю, что никаких отношений у нас с ним никак не могло бы быть, он слишком… слишком сложен, по крайней мере для меня. К тому же я плохо знаю французский. Вскоре в палату врывается врач, мужчина средних лет, непримечательной внешности, облачённый в белоснежный халат и тут же принимается рассматривать что-то на приборах. Антон же остался в дверях, наблюдая за умелыми движениями мужчины, лишь пару раз бросив на меня незаинтересованный взгляд. А я все смотрела за ним, не в силах отвести глаз, ждала когда же он на меня посмотрит что бы поговорить.  — Состояние уже не столь критическое как было до этого, но вам лучше полежать у нас хотя бы пару дней. — мужчина повернулся на пятках и окинул меня взглядом полным холодного профессионализма.  — А что со мной собственно произошло? — этот вопрос сейчас меня мучает больше, чем два зелёных глаза в дверях.  — Сколько дней вы не ели? — я лишь растерянно хлопаю ресницами, не зная что ответить.  — Дней пять — шесть я думаю. — не правда, нормально я ела больше двух недель назад.  — Странно, но в любом случае, сюда вас привезли в предсмертном состоянии из-за голодовки и явных признаков анорексии, но упали в обморок вы скорее из-за стресса. — и поймав мой понимающий взгляд врач направляется к двери, бросив на прощание: — Поблагодарите своего парня, если бы не он — вас бы скорее всего уже не было. — и дверь в хлопком закрывается, оставив меня один на один с этими изумрудами.  — Антон, я… — мне не дают договорить громко и нагло перебив.  — Не нужно оправдываться, прошу. Ты уже многое сказала, да bébé*? — Антон осуждающе смотрит на меня и под его взглядом, последнее слово он особенно выделил хорошим французским акцентом, и мне впервые становится стыдно под его взглядом. — Я оставлю тебя, не буду лезть с разборками, по крайней мере пока ты здесь, тебе не рекомендуется нервничать. И дверь в очередной раз отсекает меня от мира, а вместе с хлопком из моих глаз льются слёзы. Вновь я плачу из-за него, из-за мужчины, что с тобой происходит Лиза? Где твоя стервозность? Когда ты успела так привязаться к этому мальчику? Но на эти вопросы мы никогда не ответим, ведь уже через секунду мой мозг отключается и я проваливаюсь в глубокий сон. Во время всего сна меня мучают галлюцинации. Я на детской карусели, рядом мама и папа, и нам так хорошо. Светит яркое летнее солнце, на мне легкое платьице, что развивается с каждым порывом ветерка, приятно охлаждая бледную кожу. Мы покупаем сладкую вату, что тает в моих ладошках, стекая по рукам медовыми струями. Море, в следующую секунду мы стоим у моря, в купальниках, готовые в любую секунду забежать в прохладную воду, что волнами накатывает на песчаный берег. Но стоит мне ступить в неё, как синяя кромка окрашивается в кроваво красный и я испуганно отпрыгиваю обратно на песок. Комната с белыми стенами, здесь я уже была сегодня, но сейчас она меньше, а в самом центре стоит белый стул. Хотя это скорее не стул, а табуретка, но это не особо важно. Ведомая каким то непонятным желанием я сажусь на приготовленное для меня место, и жду. Вскоре по стенам начинают ползать линии, для начала просто чёрные. Они расчерчивают белые стены и пол, превращая их в квадратную плитку. Но стоит им закончить черчение, как полосы окрашиваются в красный, а кровь вытекает из них густыми струями. Мне стоило бы убежать, но на стене вырисовывается какое то слово. «Сучка.» Следующее мое пробуждение проходит гораздо легче. Уже нет той боли в голове, только легкое покалывание в животе от голода. Просыпаюсь я кстати тоже из-за него. Рассеянно оглядываю палату в поиске какого колокольчика, может звонка, дабы позвать медсестру, но ничего не найдя решаю сама выйти в коридор и позвать кого нибудь. Чуть поворачиваю голову налево и вытаскиваю иглу из руки, отключая себя от капельницы, и неуверенно свесив ноги, встаю. Сначала меня чуть шатает, но привыкнув к этому состоянию я уже более уверенно подхожу к двери и покидаю палату. На улице видимо ночь, я не обратила внимание на окно в палате, но судя по количеству людей в коридорах, а именно никого, мои предположения верны. Впереди себя вижу стойку администрации и уверенно, хотя это больше смахивает на ковыляние, направляюсь туда. Как говорится: вижу цель не вижу препятствий. На стойке меня встречают испуганные глаза девушки администратора, но услышав мой уверенный голос он успокаивается, а на просьбу об ужине просто отдаёт мне какой то пакет, предварительно достав его из холодильника.  — Это вам передал какой то мужчина, там записка внутри. — и она снова утыкается в бумаги. Коротко поблагодарив девушку, я медленно направляюсь обратно, дабы поскорее распаковать посылку. Первая мысль — это наверное от Тохи, но немного подумав понимаю — это не может быть он, ведь будь это он, он бы наверняка отдал ее когда стоял тут и разговаривал со мной. Хотя кто его знает? Если это вообще был разговор. Развернув пакет я убеждаюсь в своей правоте. В посылке лежал контейнер с какой то едой, чуть позже я обнаруживаю там пасту, и какая то записка. Отложив еду в сторону и полностью игнорируя недовольное урчание в животе, я решаю начать с записки, трепетно и нетерпеливо ее разворачивая. Внутри меня ждёт небольшое письмо. «Лиза, прости меня за то что я сделал, но я не хочу что бы моего друга использовали как игрушку. Я очень дорожу им и нашей дружбой, поэтому у меня просто не было выбора. Откуда же я знал что ты и вправду влюблена в него? И я сделал только хуже, разбил не только его, но и тебя, да ещё и себя в придачу. Я такой дурак, Лиза. Я уже слышал от Серёжи что ты в больнице, поэтому шлю тебе только письмо, не думаю что смогу спокойно смотреть тебе в глаза, не чувствуя удушающей вины. Слышал что в больницах плохо кормят, это конечно не блины, но я постараюсь хоть как то поддержать тебя в эту минуту. Я не рассчитываю на твоё прощение, но я хочу чтобы ты меня услышала. Я не ненавижу тебя, и никогда не ненавидел, я лишь хотел лучшего для своего друга, и вновь облажался. Прошу, не дай ему потухнуть, и пока есть хоть небольшая возможность подарить ему новый шанс гореть, дай ему жизнь. Ведь ты для него — как воздух, он просто не переживёт… Арс.» Моя рука сама тянется к телефону и набирает номер парня. Мне нужно с ним поговорить, мне нужно услышать его голос. Мне нужен он.  — Алло? — сонный, знакомый тембр заставляет мое сердце пропустить удар и я громко сглатываю прежде чем что-то сказать.  — Антон, пожалуйста, прости меня за все…