Мы сами себя погубили

      Джон нервничал. После короткой, но оставившей довольно неприятный осадок, беседы с Джеком прошло уже два дня, но гадкие мысли не покидали врача. Доктор заперся у себя в комнате и не выходил до самого вечера. Лёжа на кровати и обдумывая события, произошедшие за последние дни, он не заметил, как наступил вечер. — Но как же так… — произнёс врач, обращаясь к спинке кровати — я знал, я был уверен, что люблю его… Я никогда не был ветреным, но тогда почему…почему всё меняется так быстро?.. Я же не ребёнок! Не мальчишка, бегающий за юбками (ну или за брюками)! Неужели тогда… Этот старик! Он сломал меня! Он сломал всё, что я…любил… Сломал одним словом…одной фразой… Или же исцелил от страшной смертельной болезни? От этих жутких мыслей по спине побежали мурашки. Ватсон сел на кровати, обхватил колени руками. Ему было страшно признаться…даже самому себе…в том…что он НИКОГДА не любил Шерлока Холмса. Нет! Этого просто не могло быть… Или… Или всё-таки могло? Но что за жуткая, страшная и опасная связь? Привязанность… Как много боли в этом слове. Одни живут только ей, других она забавляет, третьи принимают яд от безысходности… Но как много она значит для привязанных и как мало для привязавших. Губительная и сладкая, она сопровождает тех, кто добровольно надевает на себя её цепи… И как страшно, как больно разрывать эти нити, разбивать эти цепи, связывающие нас с несбыточными мечтами, с недосягаемыми людьми, с химерами, к которым нам не суждено приблизиться… Доктор повалился на бок. Нет… Они с Шерлоком не были созданы друг для друга… И Холмс знал это с самого начала… Знал и ничего не говорил доктору… А он… Наивный дурак, думал, что что-то возможно, надеялся, ждал… Четыре года убил на несбыточную мечту, на глупую и опасную фантазию… Жалкий дурак, больше тут сказать нечего… Джон прикусил губу. От этих мыслей в горле встал ком. Хотелось пить. Ватсон встал, подошёл к буфету. За стеклянной дверцей стояли несколько бутылок, ваза с яблоками и какие-то ещё неизвестные доктору предметы. Джон достал небольшую бутылку. Как ужасно ни было это осознание невозможности и безысходности, надо было как-то жить дальше. Доктор Джон Ватсон никогда не был склонен к депрессии. Когда его психологическое здоровье начинало расшатываться, он лечил себя сном и прогулками на свежем воздухе, однако ни спать, ни гулять сейчас ему не хотелось. Откупорив бутылку и налив янтарную жидкость в стакан, Джон сел и отпил немного. Коньяк обжигал и согревал. Понемногу жизнь стала казаться доктору вовсе не такой плохой. — Нет — сказал он — если меня можно вылечить одним стаканом, значит к чертям всю эту слезливую и глупую… — он не придумал, как закончить и в качестве компромисса налил себе ещё один стакан. Большие напольные часы, стоявшие в углу комнаты пробили восемь. Подошло время ужина. Спускаться не хотелось. Ватсон прекрасно проводил время, а тихий ужин, словно кого-то хоронили, совсем его не привлекал. Уровень содержимого в бутылке понизился на две трети. Ситуация начинала выходить из-под контроля, но доктора это нисколько не волновало. Вообще, Ватсон вёл здоровый образ жизни. Он не был алкоголиком или пьяницей, кокаинистом или опиоманом, у него не случалось припадков или запоев, но теперь… Словом, господин Льюис, зашедший проведать доктора был слегка удивлён, когда нашёл доктора в… Впрочем, вот, как оно случилось:

*15 минутами ранее*

— Дорогой брат, тебя не тревожит то, что наш гость не выходил сегодня целый день? — слегка встревоженно спросил Альберт, когда с ужином было покончено. — Да, пожалуй… Но может быть он болен… Когда закончу с посудой, я зайду к нему, не волнуйся. — ответил Льюис. Вымыв тарелки и аккуратно всё расставив, Мориарти младший налил в графин воды, положил на поднос несколько бутербродов и отправился проведать доктора. Дойдя до двери с медной ручкой, он постучал. Ответа не последовало. Он снова постучал — опять тишина. — Я вхожу — предупредил посетитель и вошёл. Картина, представшая перед Льюисом была…несколько неожиданной. Впрочем, Мориарти воспринял этот удар стоически. Достаточно было одного единственного взгляда, чтобы понять — доктор Ватсон мертвецки пьян. Он полусидел, полулежал на диване и вёл пространную беседу о политике и проблемах мироздания, обращаясь к, несомненно ему отвечавшему, яблоку. Что было делать? Не оставлять же Джона в таком виде. Льюис бережно взвалил пьяного себе на спину и перенёс на кровать. Сняв с доктора жилет и рубашку и уложив его в постель, Льюис принялся запирать окна и задёргивать шторы. Он уже почти закончил, но что-то помешало ему… Джон, несомненно всё ещё пьяный, обнял Мориарти и взял его руку в свою. Плечу Льюиса вдруг стало горячо и мокро. Джон плакал. — Не уходи — тихо попросил он. — Я не…мистер Ватсон, вам плохо, вы должны лечь… — Льюис был в замешательстве. — Я лягу, только не уходи — ответил доктор. Мориарти подтолкнул Джона к кровати. Тот улёгся, но руку блондина не отпускал. — Но что же вы в самом деле, мистер Ватсон? — пробормотал Льюис, начиная краснеть. Джон закрыл глаза. Наверное, уснул. Джеймс Мориарти уселся на прикроватную тумбочку и задумался. «Какой позор… Так напиться… Бедный доктор… Будто нет другого способа заглушить боль… Мог бы рассказать… Я ведь вижу, что что-то мучает его… Но он сам себя затравливает… Всё держит в себе… Словно…словно мой милый бедный братик… Господи, если ты есть, помоги нам и… и ему тоже помоги…пожалуйста…». Льюис прикусил губу. Плакать было стыдно, хотя никто всё равно не мог его увидеть. — Джон… Ты ведь тоже потерял почти всё… — произнёс Мориарти, вставая на колени и не выпуская руки доктора. — Я понимаю…и ты единственный, кто способен меня понять… Даже братик Альберт не смог бы, но ты, ты, Джон… Не подумай обо мне дурно, я не эгоист, я люблю братика Уильяма и желаю ему только добра, поэтому я хочу вернуть его… — как ни сдерживался, из красных глаз сбежали две обжигающие дорожки. Мориарти взял руку доктора в свои, приложил к глазам. Ладонь врача не обладала целительной силой, но Льюису стало легче. Он долго ещё так стоял, что-то говоря спящему Ватсону, потом, словно мальчишка,. робко и неумело стремительно поцеловал доктора в уголок рта. А после поднялся, поправил очки и ушёл, надев столь привычную аристократу маску вежливости с восковой улыбкой.